Родриго Кортес
Толмач

OCR by Ustas; Readcheck by Vladimir http://lib.aldebaran.ru
«Толмач: Роман / Родриго Кортес; пер. с исп. А. Степаненко»: ЭКСМО; М.; 2007
ISBN 978‑5‑699‑17093‑7

Аннотация 

Он пожертвовал многим: стал бесполым существом, отверженным в мире людей, обитателем тайного глухого убежища. Зато здесь, совершая магические ритуалы, он научился общению с древними божествами этого края, стал толкователем и проводником их воли. Боги открыли ему, где разверзнутся врата ада, после чего изменятся судьбы мира. И он должен быть там, должен принести любые жертвы – мужчин, женщин, детей – лишь бы исполнялось божественное провидение…

Родриго Кортес
Толмач

Часть 1
ПРИШЕСТВИЕ ОРУС‑ХАНА

Будда умирал медленно и мучительно.
Верный солдат Ахура‑Мазды, лично сбросивший в Мировой океан последних змеепоклонников‑ариманов, познал смерть во всех ее обличьях, а потому терпел – насколько хватало сил. Но уже в минувшее полнолуние полыхавшие божественным гневом глаза Шакья‑Мине‑Бурхана вдруг потускнели, а воинственно вскинутые брови сползли вниз, придав некогда мужественному лицу Будды страдальческое и немного растерянное выражение.
– Сейчас… подожди немного, – сочувственно прокряхтел Курбан и стремительно распорол пойманному неподалеку от землянки сурку‑тарбагану горло.
Стараясь не пролить напрасно ни единой капли священной жертвенной влаги, он быстро поднял отчаянно свистящего сурка над головой угасающего бога. Дождался падения последней вязкой капли на торчащую посреди гладкого черепа Будды офицерскую косицу и поднес жирник ближе.
Коричневые в неверном желтоватом свете потеки покрывали голову Будды почти целиком; заливали глаза, стекали по округлым щекам, словно овцы в буран жались одна к другой на самом кончике благородного подбородка… Без толку! Всегда сверкавший жизненной силой зеленоватый нефрит изваянного в человеческий рост тела Будды теперь отливал чем‑то сизым… трупным.
– Почему ты меня об этом не предупредила?! – с укором повернулся Курбан к подвешенному к потолку заплесневелому кожаному мешку. – Видишь, как ему плохо!
Бабушка молчала.
Курбан озабоченно вздохнул и еще раз признал, что поторопился отправить Курб‑Эджен в небесное стойбище.
Собственно, бабушка сама настояла на точном исполнении древнего обычая, но едва Курбан затянул на ее сморщенной коричневой шее засаленный, некогда алый шелковый шнурок, как понял: все идет не так. Он старался изо всех сил, и вскоре шея Курб‑Эджен стала напоминать перехваченный пополам кожаный бурдюк, но что бы он ни делал, удивительно красивые серые глаза его праматери так и оставались ясными, живыми и полными сострадания… к нему.
– У меня не получается… – жалобно выдохнул он и тут же увидел в этих глазах такой всплеск ярости, что поперхнулся и утроил усилия.
Лишь спустя бесконечно долгое время, достаточное, чтобы вскипятить котел воды, красный от напряжения и мокрый от липкого мерзкого пота Курбан немного ослабил хватку и со страхом и надеждой заглянул в старушечьи глаза. Они были пусты.
Он до сих пор вспоминал этот день с содроганием, хотя сам же понимал: ничего другого ему не оставалось – Курб‑Эджен и так уже достигла семидесяти двух лет, и тянуть с этим дальше было немыслимо.
Курбан бросил взгляд на безжизненную тушку сурка и снова вздохнул. Он был бы счастлив подарить бабушке такую же легкую смерть, но пролить кровь праматери означало бы навсегда разрушить многовековую преемственность поколений рода – от сульде к сульде.
Жирник моргнул, и он торопливо поправил фитиль и снова перевел взгляд на угасающего Бурхана. Отважный воин из рода Шакья, ратными подвигами заслуживший титул Синха – Лев и Джина – Победитель, мудрый из мудрых, благородный из благородных, дослужившийся до места полкового писаря самого Курбустан‑акая и поднявшийся вместе с ним к Отцу‑небу, терял жизненную силу на глазах – с того самого дня, как старая Курб‑Эджен покинула срединный мир людей. И тридцать шесть лет – три полных цикла – проучившийся у нее шаманскому ремеслу Курбан впервые не знал, что делать.
От досады он зарычал, откинул полог святилища, на четвереньках перебрался в жилую часть землянки, сдвинул сплетенную из прутьев ивняка крышку и выбрался наружу.
Вдохнул остро пахнущий рекой свежий осенний воздух, уселся на взгорке, поджал ноги под себя и, молитвенно сложив ладони, впился глазами в сверкающую на солнце Госпожу Амур. Обычно она ему помогала.
Но едва он настроился и задал Амур‑Эджен свой первый вопрос, как от реки послышалось фырканье лошадей и деревянный стук весел, а затем далеко внизу, у берега, распрямилась в рост маленькая человеческая фигурка.
Курбан прищурился и недоуменно моргнул – это был русский! И не из тех, что привозят хунгузам оружие и муку, вывозя обратно тайно намытое в Маньчжурии золото, нет; уже по развороту плеч было видно: это воин!
Шаман глотнул и замер. Курб‑Эджен постоянно твердила, что когда‑нибудь Орус‑хан придет на землю богатыря Манджушри. Но он никогда бы не подумал, что это случится так быстро.
– Великий Эрлик! – растерянно пробормотал Курбан и вдруг осознал весь ужас положения и яростно и одновременно жалобно заскулил: – Эджен! Что мне делать, Курб‑Эджен?! Как я справлюсь один – без тебя?!

* * *

В Благовещенск офицеры в отставке Семенов и Энгельгардт приехали еще поутру, небезосновательно рассчитывая в течение дня переправиться через Амур, оформить на китайской стороне все необходимые документы и переночевать уже в Айгуне. Но застряли на таможне сразу и надолго.
– Голубчик, – гневно пыхал в аккуратную, точь‑в‑точь как у Его Величества Николая II бородку Андрей Карлович, – у нас казенная экспедиция! Вы не смеете нас задерживать!
– А никто вас и не держит, ваше благородие, а бумаги ваши я все оформил, – лениво отмахивался таможенник.
– Но билетов‑то нет! – напирал Энгельгардт. – Как мы в Китай попадем?
– А я что сделаю? – хмыкал службист. – Я не кассир и не перевозчик. Ждите… следующий пароход будет послезавтра.
– Так найдите лодку! Паром! Черта лысого! – вспыхивал Энгельгардт. – На что вас сюда поставили?!
– То‑то и оно, что поставить‑то поставили, а ни лодок, ни парома мне никто не дал, – криво улыбался таможенник. – И вообще вас здесь много, а я один. Ждите, ваше благородие. Сами видите, здесь все ждут‑с.
Семенов пока не вмешивался. Он уже видел, что ждут здесь далеко не все; торговцы – что наши, что китайские – грузились один за другим. Впрочем, и те из государевых чиновников, кто, сунув две‑три хрустящие купюры в рукав, уединялся с местными унтерами в будке погранпоста, в обиде не оставались. Вскоре они выходили и, раскрасневшиеся от пережитого позора и тем не менее довольные результатом, тут же, согнув плечи и стараясь не смотреть по сторонам, семенили этими мелкими шажками пристыженных людей к битком забитой свободными лодками пристани.
Семенов глянул в сторону мающихся на жаре четверых казаков, на переступающих с ноги на ногу лошадей и тронул барона за рукав.
– Они взятки ждут, Андрей Карлович.
– Вот еще скажете! – вспыхнул Энгельгардт. – Это же русские офицеры! Стыдитесь, Иван Алексеевич!
Семенов пожал плечами и как бы ненароком глянул в сторону очередной партии уже вынырнувших из будки погранпоста счастливчиков. Андрей Карлович должен был оценить этот ненавязчивый полужест.
– Ну, хорошо… положим, вы правы, – перешел на свистящий заговорщический шепот явно видящий то же самое барон. – Но даже если и так… мы не можем начинать порученную Его Величеством миссию с взятки! Не мне вам объяснять…
Семенов уныло кивнул.
– Ваши благородия, – переминаясь с ноги на ногу, подошел к ним урядник Чагадаев, самый старший из казаков. – Разрешите сказать…
– Ну? – взыскующе глянул на него сверху вниз Энгельгардт.
– Надо китайцев нанимать, – виновато развел руками урядник, – иначе нам и до Покрова не перебраться.
– Каких таких китайцев? – насторожился Энгельгардт. – При чем здесь китайцы?
– Мне местные мужики сказали, они здесь тоже перевоз держат. А берут вдвое меньше, чем на казенном…
– Так ведь они, поди, и податей не платят, – ядовито сказал барон, – знаю я этих китайцев… небось одни контрабандисты…
Семенов крякнул и отвел глаза в сторону. Эта немецкая добропорядочность Андрея Карловича уже начала его раздражать.
Некоторое время все трое так и стояли, словно ожидая, что явится кто‑то, кто все сделает вместо них, и наконец Андрей Карлович не выдержал. Кинул быстрый воровской взгляд на застрявших у погранпоста, измученных не столько дорогой, сколько неизвестностью путников, через силу улыбнулся и повернулся к Семенову.
– А что? Въехать в Китай на китайцах – в этом даже есть что‑то романтическое! Как думаете, господин поручик?
Семенов с облегчением вздохнул и задорно щелкнул каблуками кавалерийских сапог.
– Жду ваших приказаний, господин полковник!

* * *

Едва решение было принято, Чагадаев исчез и вскоре появился с маленьким вертким китайчонком неопределенного возраста с коротким, как выстрел, именем Бао. Тут же назвали цену, хлопнули по рукам и, немедля покинув это безнадежное место, спустились вниз по течению Амура версты на четыре – к следующему пограничному посту.
Китаец подбежал к покуривающим на взгорке у бережка пограничникам, без слов сунул им одну из только что полученных от господ купюр и тут же, потянув за привязанную к колышку веревку, с натугой выволок из камышей длинную шестивесельную лодку.
– Ваше благородие, – на почти чистом русском языке крикнул он, – садись, пожалуйста!
Казаки покосились на пограничников, поняли, что все улажено, и стремительно побросали поклажу в лодку. Затем завели лошадей в воду, привязали за узды к ввинченным в борта кольцам и, пропустив офицеров на корму, дружно взялись за весла.
Семенов смотрел во все глаза, но лишь когда лодка отошла от берега на две‑три сотни саженей, он осознал, насколько велик Амур! Казалось, ему нет конца!
– Лошади‑то доплывут? – скрывая охватившую тело нервную дрожь, деловито озаботился он.
Чагадаев улыбнулся и кивнул. И в тот же миг Семенов понял, что старый казак сразу же догадался, что за чувства скрыты за этой заботой о лошадях, и устыдился. Он принялся смотреть в чистую холодную воду, затем с тревогой отметил, что русский берег теперь совсем далеко, августовская вода слишком холодна и случись что – не доплыть… А затем раздался рев гудка, и сверху, от Благовещенска, показался пароход – тот самый, на который они так и не попали.
Отсюда он виделся таким маленьким, таким ничтожным на фоне величественной реки, что казалось, ткни пальцем – и потопишь. Но малыш не сдавался. Старательно пыхтя трубой, он шел сквозь холодные волны с таким упорством и такой отвагой, что Семенову стало смешно. И лишь тогда его отпустило. Он оглядел своих притихших и не менее чем он сам пораженных величием Амура путников, облегченно вздохнул и откинулся на мешок с поклажей, чувствуя, как мощными сладостными волнами вливается в него сила, исходящая от дикой, варварской красоты Сибири.

* * *

Когда лодка ткнулась в берег, Семенов был уже совершенно опьянен впечатлениями. Предоставив заниматься поклажей нижним чинам, он, пошатываясь, выбрался на берег, расправил плечи и с наслаждением вдохнул – полной грудью.
«Ну что, здравствуй, Маньчжурия!.. Здравствуй, новая русская земля!..»
Просидев за секретными и почти секретными бумагами более двух лет, бывший поручик Семенов знал об этих краях почти все. Он совершенно точно знал, на каких именно реках моют золото и где добывают серебро. Весьма нехудо представлял себе, какие из рек предположительно судоходны и какие из горных перевалов имеют военно‑стратегическое значение. Он даже знал, правда, уже не так точно, где расположены главные становища хунгузов и казармы вяло преследующих их цинских войск.
Десятки, а то и сотни бумаг самого разного значения стекались в канцелярию Азиатской части Главного штаба каждую неделю, чтобы аккуратно пронумерованными и подшитыми осесть в бескрайних архивах. И уж за те два года, что он там прослужил, Семенов узнал многое.
– Извольте, Иван Алексеевич, ваша кобыла, – окликнул его Чагадаев, и Семенов благодарно кивнул, взлетел в седло и медленно тронулся вслед отряду.
Нет, он не жалел об утраченном. Ни работа в Главном штабе, ни суетная петербуржская жизнь не давали ему того, что он так остро почувствовал здесь: возможности самостоятельно вершить свою судьбу.

* * *

С того самого мгновения, как он увидел русских, Курбан знал, что у него более нет возможности следовать своей прежней судьбе. Двадцать четыре года назад, когда он принял свое первое посвящение, Курб‑Эджен увидела Тигра, приказавшего ждать воинов Орус‑хана. Потому что только тогда духи укажут ее внуку дальнейший путь. И вот теперь они пришли.
– Извольте, Иван Алексеевич, ваша кобыла… – весело сказал один из русских.
Курбан крепко прижал захваченное из землянки старое кремневое ружье к груди, пригнулся и, бесшумно ступая по узким желтым листьям ивняка, стремительно двинулся вслед за отрядом. Он понимал, что ему обязательно будет дан знак, но какой и когда, не взялась бы сказать даже сама Курб‑Эджен.
Едва успевая за лошадьми, он обогнул мысок, двинулся в сторону заросшей ивняком реки и вскоре сообразил, что русские намерены берегом выйти к Айгуню, и досадливо поморщился. Он не любил заходить в города – в основном из‑за полиции, еще с тех пор, как выпрашивал вместе с матерью подаяние. Но как остановить русских и надо ли их останавливать вообще, сообразить не успевал. И только глянув на каменистый гребень напротив, понял, что все давно решено и духи уже не оставляют ему выбора.

* * *

Чтобы выйти к Айгуню, отряд обогнул мысок и берегом двинулся в сторону заросшей желтеющим ивняком быстрой речушки. Свежий вечерний воздух касался разгоряченных дорогой щек, желтая мелкая листва, трепеща, осыпалась на остывшую осеннюю землю, а вода безвестного притока великого Амура журчала столь приветливо, что Семенов не выдержал.
Он молодецки спрыгнул с лошади, вошел в прозрачный поток, нагнулся и принялся неторопливо, наслаждаясь каждой секундой жизни, плескать в разгоряченное лицо прозрачной, почти ледяной водой.
– Только не пейте, поручик! – весело окликнул его Энгельгардт. – А то простынете и не исполните своей исторической миссии!
– Угу, – со смешком отозвался Семенов, набрал в ладонь и глотнул вожделенной влаги и тут же услышал характерный сухой щелчок.
Вода в полутора саженях от поручика вздыбилась и обдала его с ног до головы веером холодных брызг. Семенов оторопело моргнул: вдоль берега прямо к нему течение медленно сносило лежащего лицом вниз есаула Чагадаева, и от черной косматой папахи его во все стороны растекалось бледно‑розовое кровавое пятно.
– Хунгузы! – яростно заорал кто‑то, и Семенов пришел в себя и кинулся к лошади.
– Справа!
Над ухом взвизгнула пуля, и лошадь Семенова всхрапнула, встала на дыбы и тут же рухнула набок, хрипя и брызгая кровью. Он растерянно огляделся по сторонам, словно ища хоть какой‑нибудь поддержки, и сразу же увидел: поздно. Трое ушедших вперед казаков, да и сам начальник экспедиции, лежали на том берегу в абсолютно немыслимых для живого человека позах.
Семенов кинулся к агонизирующей лошади, сорвал притороченную к седлу винтовку, вставил обойму, передернул затвор, и тут же со всех сторон – и справа, и слева от него – показались всадники, а вода в реке буквально вспенилась от пуль.
Он бросился в сторону, под защиту ивняка, но его тут же нагнали и ударили чем‑то тяжелым в затылок. В глазах у Семенова брызнули фиолетовые искры, и он покатился по каменистой земле… но тут же заставил себя встать и развернуться к врагу лицом.
Нагнавший его хунгуз теперь висел ногой в стремени, а его лошадь, беспрерывно всхрапывая и переступая ногами, медленно волокла безвольно раскинувшего руки хозяина головой по камням.
У реки снова заулюлюкали, и Семенов кинулся к лошади хунгуза, освободил стремя, вскочил в седло и пустился берегом речушки прочь от Амура.
«В Айгунь! – билась в голове одна‑единственная тревожная мысль. – В консульство!»

* * *

Курбан так и не сумел объяснить себе, зачем вмешался и выстрелил в хунгуза. Но дело было сделано, и русский уехал, а хунгузы, быстро собрав оружие и лошадей и подобрав единственного убитого аньду, исчезли в сумерках так же стремительно, как и появились.
«Проверить? – подумал Курбан. – Может, будет знак?»
Внимательно прислушавшись к удаляющемуся стуку копыт, он осторожно спустился к реке и начал обходить русских – одного за другим.
Это определенно были воины – точь‑в‑точь как предсказал бабушке Тигр, и они были мертвы. И только один, с красивой окладистой бородкой, сумел отползти в сторону и забиться в ивняк. Курбан перевернул его на спину, заглянул в мутные, испуганные глаза и цокнул языком.
– Бажи? – И видя, что тот не понимает, перешел на русский: – Нацальник?
Русский судорожно глотнул.
– Моя фамилия Энгельгардт… – с трудом выговорил он, – немедленно сообщите русскому консулу в Айгуне…
Курбан достал из ножен длинный тесак и, убрав поднятую в жесте обороны пухлую белую руку, взрезал пропитанный кровью полувоенный сюртук. Осмотрел рану, покривился и сунул тесак обратно в ножны.
– Я требую, чтобы вы сообщили консулу… – уже теряя сознание, пробормотал русский.
Курбан вздохнул, примерился, оторвал русского от земли и с усилием взвалил огромное рыхлое тело на спину.

* * *

То, что оторваться удалось, поручик сообразил быстро, но столь же быстро стало ясно и то, что он заплутал. Свернув направо в полутора верстах от устья речушки и перевалив через пологий бугор, Семенов рассчитывал таким же распадком вернуться на берег. Однако ни спустя четверть часа, ни даже через час Амура так и не увидел. А тем временем вокруг стремительно темнело.
Семенов благоразумно погнал трофейную лошадь на ближайший холм, сориентировался по россыпям желтых огней русского Благовещенска и китайского Айгуня, подтвердил себе, что выбрал верное направление, и снова попытался выбраться к Амуру. Но бесчисленные холмы были разбросаны столь прихотливо, что он снова заплутал.
Он проклял все – от своего мальчишеского поступка воспользоваться услугами китайца и пересечь Амур несколькими верстами ниже главных пограничных постов до самой идеи начать новую жизнь в далекой, враждебной стране. И только через три с лишним часа, глубокой ночью, все‑таки добрался до места.
Китайскую таможню Семенов нашел быстро, но убедился, что она уже закрыта, а все переправившиеся сегодня русские уже разошлись по квартирам, а то и тронулись в путь. Тогда он кинулся искать консульство, но вскоре сообразил, что понятия не имеет, где оно может находиться. И лишь увидев двухэтажное здание с густо зарешеченными окнами, он понял, что ему наконец‑то повезло и это либо тюрьма, либо полицейский участок.
– Где мне найти начальника полиции? – хриплым, не своим голосом спросил он у одетого в странную, до колен, рубаху вооруженного трехлинейкой постового.
Тот качнул выбритым лбом и ответил что‑то на китайском – быстро и непонятно.
Семенов чертыхнулся и попытался пройти внутрь участка, но постовой жестко отбросил его назад.
– Я русский подданный, – уже зверея, с угрозой произнес Семенов. – И на экспедицию Его Величества совершено нападение! На вашей территории! Пятеро убиты!
Постовой сделал отсутствующее выражение лица, так, словно Семенов и не существовал, и тогда поручик совсем потерял голову. Он бросился на него, схватил за грудки и, тряся изо всех сил, завопил:
– Мне просто нужен ваш начальник полиции! Ты понимаешь?!
Постовой перехватил его за кисть, повернул, и в следующее мгновение Семенов оказался на коленях, а еще через несколько секунд его подхватили и, завернув руки за спину, втащили внутрь и поволокли по узкому длинному коридору. Затолкали в маленькую, тускло освещенную комнату, обыскали карманы, отобрали все, что нашли, и так же стремительно сунули в камеру за тяжелой железной дверью.

* * *

Довольно быстро русский начал кашлять и пускать кровавую слюну, и Курбан с неодобрением покачал головой. Он уже видел, что, скорее всего, задето легкое. Быстро перебрав оставшиеся от бабушки запасы целебных трав, он отобрал несколько из них, аккуратно, чтобы не потревожить раненого, срезал с него китель и тщательно обработал входное пулевое отверстие. Теперь нужно было вытащить пулю.
Курбан развел в кане огонь, поставил греться котел с водой, достал записанные на длинных лентах розового шелка бабушкины рецепты и разложил на гладком черном валуне все ножи, что у него были. Подергал русского за красивую бороду и, когда тот открыл глаза, с трудом вспоминая все, чему выучил его когда‑то русский священник, произнес:
– Спать не надо. На меня смотри, бисово отродье.
Русский непонимающе моргнул.
– Лечить надо, – пояснил Курбан и, убедившись, что русский понял, нырнул за полог – в святилище.
Оставив русского начальника в живых, духи уже дали ему знак, но он еще должен был выяснить, для чего им нужен русский – тем более живой. Курбан опустился перед статуей угасающего Будды и, молитвенно сложив руки перед собой, прикрыл глаза; некоторое время прождал и разочарованно вздохнул: откровение не приходило.
Тогда он расстелил перед Буддой гладкий гремящий кусок бараньей кожи, вымоченной в семи травах, и достал из особого мешка никогда не бывшие в детских руках альчики. Бросил и поразился: косточки ясно показали, что Будде нужен сам русский!
– Веселое сегодня настроение у благороднейшего Будды. Все шутит… – укоризненно покачал головой Курбан, кинул альчики еще раз и обомлел: кости сложились на коже самым невероятным образом, четко выстроив недвусмысленно читаемый символ «Жертва».
Курбан глотнул. Он знал, что иногда боги не удовлетворяются бараньей кровью; даже его бабушка – тогда, тридцать шесть лет назад, – смогла отыскать его в доме русского попа лишь после того, как принесла в жертву Отхан‑Эхе – Матушке‑огню – купленного за сорок лянов новорожденного китайчонка.
Он похолодел и, понимая, что смертельно оскорбляет этим богов, бросил альчики в третий раз – на тот случай, если вышла ошибка. Бросок был слишком силен, так что косточки раскатились во все стороны, но даже так он видел: кости снова сложились в символ «Жертва»! Вот только теперь этот символ был перевернут вверх ногами…
Это было смертельно опасно – для него в первую очередь. А потому Курбан трясущимися руками собрал и сунул обратно в мешок альчики, свернул трубочкой баранью кожу и, беспрерывно кланяясь гневно пронзающему его испепеляющим взглядом нефритовому Шакья‑Мине‑Бурхану, попятился прочь. Выбрался за полог и только здесь осмелился с облегчением выдохнуть. По крайней мере, теперь он точно знал, что нужно для выздоровления сидящей в статуе души‑сульде.
Русский начальник был в сознании. Видя, что абориген поставил воду на огонь и даже достал какие‑то пусть и исписанные иероглифами, но относительно чистые тряпки, он почти совсем успокоился.
– Там… в кителе… в кармане… – беспрерывно покашливая и пуская розовую пену, выдавил он, – там… два рубля серебром…
Курбан внимательно слушал.
– Так ты, братец, возьми их себе на водку… – закончил мысль русский и с чувством исполненного долга прикрыл глаза.
Орус‑бажи был так уверен в своей начальственной власти, что нисколько не встревожился – ни когда Курбан его раздевал, ни когда Курбан, вскипятив воду, бережно обмывал его белое полное тело в отваре из семи священных трав, ни когда обкуривал его сандалом и смирной с головы до пят. И только оказавшись у самого подножия пованивающей тухлой кровью нефритовой статуи, русский забеспокоился:
– И, кстати, ты послал кого‑нибудь в консульство?
Курбан проверил большим пальцем остроту лезвия жертвенного кремниевого ножа, не давая русскому увернуться, прижал его руки своими коленями, а голову – рукой прямо к стопам Будды и быстро провел ножом по булькнувшему белому горлу.
Не обращая внимания на хрипы и клокотание и продолжая удерживать хаотично дергающееся, агонизирующее полное тело, он аккуратно собрал жертвенную кровь в глубокую нефритовую чашу и, громко воздав хвалу благороднейшему из благороднейших Будд, поднес ее к каменному лицу. Мазнул кровью по губам, прочертил на зеленоватом лбу и округлых щеках три креста, а остальную просто вылил сверху.
Тело русского начальника дернулось еще один – последний – раз и замерло, а Курбан впился глазами в каменное лицо, пытаясь угадать в стекающих по нему вязких коричневых струях свое будущее. И впервые за много лет ничего не видел.
Нет, он не мог ошибиться! И бывший полковой писарь, а ныне самый сильный святой всего Уч‑Курбустана совершенно точно объявил, чего хочет. Да и альчики легли так, как надо! Трижды! И тем не менее Будда молчал.
– Ты будешь говорить?! – разозлился Курбан. – Чего молчишь?! Или, пока там на небе сидел, говорить разучился?!
И тогда Будда улыбнулся ему этой своей особенной улыбкой и тут же стал пустым и холодным.
Курбан растерянно моргнул, а затем подскочил, схватил жирник и бросился к статуе. Вгляделся в каменные глаза, ударил себя кулаком в лоб и горестно взвыл.
Будда был мертв.

* * *

В августе 1897 года Его Величество Вильгельм II по приглашению Его Величества Николая II выехал в Петергоф – не без колебаний.
Для колебаний были более чем веские причины. Россия все прочнее укрепляла свои позиции на Дальнем Востоке, а после соглашения о строительстве Китайско‑Восточной железной дороги – и в самом Китае. И германский император вовсе не был уверен, что русский царь, а точнее, те военно‑политические круги, что управляют им с момента коронации, позволят Германии обосноваться там же. А нужда обосноваться в Китае была.
Колоссальная юго‑восточная держава с прекрасным климатом, дешевыми рабочими руками и недалекой старой женщиной в качестве императрицы во главе всегда была, да и поныне оставалась самым привлекательным колониальным резервом для молодой энергичной Европы.
Собственно, судьба Китая была предрешена еще в 1889 году, на Берлинском конгрессе, когда великие державы подтвердили неотъемлемое право любой нации добиваться любой территории, которую она способна удержать силой. Правда, пока до Китая руки не доходили – хватало проблем и с колоссальным «испанским наследством». Однако ситуация менялась на глазах. Португальцы все прочнее врастали в Макао, британцы сделали в Китае колоссальные состояния на торговле опиумом, а русские определенно собирались отхватить себе Маньчжурию.
Вильгельм понимал, что рано или поздно наступит и последняя фаза, когда все великие морские державы кинутся делить этот роскошный восточный пирог, и вот тогда победит тот, у кого будут наиболее удачно расположенные военно‑морские базы. Для этого Германии и была нужна бухта Циндао, она же Киао‑Чао.
Вот только на пути к этой бухте теперь стояла Россия – единственный, но весьма и весьма серьезный военный союзник Поднебесной.
Вильгельм недовольно крякнул.
«Хотя, с другой стороны, – подумал он, – Россия еще и немецкий союзник, и, случись европейцам делить Китай на колонии, а к тому все идет, кто, как не я, поможет брату Николя в борьбе с англичанами?»
Вильгельм нервно поскреб щеку и остановил взгляд на привезенной ему из Китая нефритовой статуэтке гневного воплощения Будды – ШакьяСинха. Как это ни странно, сейчас ему казалось, что древнее восточное божество с искаженным яростью лицом улыбается.
«России – Порт‑Артур; нам – Циндао… Неужели не согласится? – улыбнулся Будде Вильгельм. – Надо с Муравьевым поговорить – пусть объяснит своему монарху, с кем ему лучше дружить – с этими косоглазыми или с нами».
Вильгельм еще раз глянул на статуэтку Будды, но на этот раз камень так и оставался камнем – холодным и мертвым.
«И вообще, – внезапно подумал император, – хочет этого Россия или не хочет, будет вместе с нами или нет, а Германии давно пора готовиться к большой войне в Китае, и побыстрее… пока эта старая дура у власти…»

* * *

В этот день Милостивая и Благодетельная; Главная, Охраняемая и Здоровая; Глубокая, Ясная и Спокойная; Величавая, Верная и Долголетняя; а также Чтимая, Высочайшая, Мудрая, Возвышенная и Лучезарная Великая Императрица Цыси находилась в крайне дурном расположении духа.
Проснувшись, как всегда, около пяти утра, она первым делом выкурила трубку «крема счастья и долголетия», с наслаждением пуская ноздрями божественный опиумный дым. Но она уже знала, что годы берут свое, а потому облегчение будет недолгим – до следующей, послеобеденной трубки.
К восьми утра, все еще находясь в этом дивном настроении, она прошла в Зал Радости и Долголетия и, сделав евнуху слабый знак рукой, с удовольствием понаблюдала, как ме‑е‑едленно откидывается дверная занавеска и покорно застывшие в зале княжны и фрейлины так же медленно и почтительно кланяются и хором, нараспев, голос в голос произносят:
– Жела‑аем благополу‑учия Ста‑арому преедку…
Цыси улыбнулась. Ей нравился этот неофициальный титул, ибо едва кто‑то из крупных сановников и князей начинал ссылаться на заветы предков, ему сразу же поясняли, что Старая Будда и сама – предок, а потому все сомнения в мудрости ее решений не просто излишни – они богохульны.
А затем она села в свое кресло из сандала и, все так же ме‑едленно отправляя в рот остывшие до нужной температуры яства, смотрела, как становится на колени Главноуправляющий, как достает он из желтых лаковых коробок свитки и один за другим подает их фрейлине, а уже та – Ей, Великой Императрице Цыси.
И вот тогда начались неприятности. Уже в четвертом или пятом свитке Цыси обнаружила доклад Государственного цензора, в котором он фактически обвинял двор, а значит, и ее – Мать и Отца всего народа Поднебесной – в развале страны.
Цыси остановила рассеянный взгляд на Главноуправляющем, и тот мгновенно покрылся густой сетью бисеринок пота. Они оба знали, что просто казнить происходящего из могучего и знатного рода цензора нельзя. Как не выйдет и заткнуть рот этому – судя по докладу – совершенно отчаявшемуся сановнику. Но оба точно так же знали, что неуязвимых в Поднебесной нет – по крайней мере, до тех пор, пока у власти Великая Цыси.
«Надо бы даровать этому цензору самоубийство… – подумала она. – При случае…» Но настроение уже было испорчено.
Затем к одиннадцати был второй завтрак – уже для сановников, и Мудрая и Лучезарная съела немного теплой маисовой каши, время от времени поглядывая на актеров, старательно играющих пьесу из жизни предков, и посылая от себя смиренно вкушающим – каждый на своем месте – сановникам традиционный маньчжурский «кеш» – немного еды в дар как знак благоволения. И только затем она приступила к по‑настоящему сложной задаче.
Проблема и впрямь была серьезной: император Гуансюй, ее неблагодарный племянник, которого она опекала уже третий десяток лет, категорически не желал ложиться в одну постель с назначенной ему женой, происходящей, как и сама Цыси, из желтознаменного рода Нара.
Каждый день евнух из Палаты Важных Дел приносил Великой Императрице специальную книгу регистрации императорских соитий, и каждый день графа, в которой она рассчитывала найти запись о том, что император наконец‑то осчастливил свою жену, оказывалась пустой. Напротив, из записей следовало, что этот негодный мальчишка только и делал, что тратил бесценное «драконово семя» на драгоценную наложницу Чжэнь из рода Татара! Это было невыносимо.
Цыси подала еле приметный знак рукой, и евнух немедленно подал ей уже вторую с утра трубку с опиумом. Императрица жадно затянулась и стремительно погрузилась в мир грез. Вот только на этот раз они вовсе не были приятными – скорее наоборот. Потому что ее снова коснулось ее прошлое…
Совсем еще девочкой с поэтическим именем Орхидея она попала во дворец в качестве претендентки в наложницы, и только Небо знает, через что ей пришлось пройти, чтобы возвысить свой род до вершины власти.
Цыси поморщилась. Первыми на ее пути встали эти смазливые наложницы‑китаянки, к которым нет‑нет да и захаживал Его Величество. Подкупив евнухов, Орхидея одну за другой отлавливала мерзавок и, обвинив в государственной измене, приказывала бить палками и гонять босиком по щебенке, выпытывая признание.
Цыси усмехнулась. Еле семенившие на с детства изуродованных бинтами ногах китаянки и по ровной‑то поверхности едва передвигались, а уж когда попадали на щебенку, держались недолго и сознавались. И вот тогда она их с полным правом топила в пруду – одну за другой.
Скоро все они – кроме Его Величества, разумеется, – знали, кому принадлежит драгоценное «драконово семя».
Но семя переболевшего сифилисом Сяньфэна было слабым, и когда лишь чудом одной из наложниц по имени Чу Ин удалось забеременеть, Орхидея поняла, что второго шанса не будет. Восемь долгих месяцев – с риском быть преданной, раскрытой и казненной – она талантливо имитировала беременность… и все‑таки стала матерью будущего императора Тунчжи.
Понятно, что родившей Тунчжи наложнице Чу Ин пришлось умереть. Как, впрочем, в свой срок, и Его Величеству Сяньфэну, и его вдове Цыань, и чрезмерно дерзкой сестре Орхидеи княгине Чунь, а затем и «сыну» Орхидеи Тунчжи – едва Цыси поняла, что этот юный мужчина слишком независим, чтобы терпеть ее пожизненное регентство.
Они умирали все – один за другим, едва начинали мешать Орхидее. И вот теперь на ее пути стоял ее собственный племянник, действующий император Гуансюй.
Цыси знала, что его страсть к этой хитрой китайской лисе Чжэнь, как и его отказ ложиться на «драконово ложе» с назначенной ему женой, – единственная форма бунта, которую может себе позволить этот слабый, изнеженный мальчишка. Но вот бунта она не терпела ни в каком виде. Слишком уж многие за пределами императорского двора только и ждали, когда она проявит слабость.

* * *

Ли Хунчжан знал, как опасно в делах с русскими проявлять слабость: сегодня даешь им в долг, а завтра они заявляются в твой дом и, гремя оружием, требуют дани. Так было все предыдущие двести с лишним лет межгосударственных отношений.
Десятки раз вроде бы как действующие без царева указа казаки облагали китайских подданных ясаком, попутно грабя китайские караваны и суда, и десятки раз китайские регулярные войска были вынуждены выкуривать русских самозванцев из растущих, словно молодой бамбук по весне, крепостей.
И каждый раз русские послы приносили извинения и даже проходили через ритуал коу‑тоу, на дипломатическом уровне признавая вассальную зависимость варварской российской провинции от Поднебесной империи. А потом снова приходили казаки, и снова вырастали крепости, а мирных китайских подданных снова грабили, убивали и облагали данью.
Хотя… что еще можно ждать от белого человека? Эти длинноносые никогда ни во что не ставили ни закон, ни порядок. Засланные Римом иезуиты пытались – порой небезуспешно – влиять на политику двора. Французы все прочнее оседали на юге – в Аннаме. Португальцы, похоже, давно считали Аомынь своей вотчиной. А хитрые англичане, понявшие, что даже они не в силах удержать в торговле с огромным Китаем положительный баланс, завалили всю страну тысячами ящиков с контрабандным опиумом.
Ли Хунчжан сокрушенно покачал головой. Что действительно хорошо умели эти длинноносые варвары, так это мгновенно объединяться в стаю. Едва китайское правительство закрыло самые неблагополучные порты, чтобы хоть как‑то контролировать поразившую Китай опиумную заразу, ему тут же пришлось воевать со всей Европой! Дабы Китай не ограничивал, так сказать, свободу торговли… Понятно, что Китай проиграл, и понятно, что русские этим сразу же воспользовались и, сделав вид, что прежних договоренностей не существует, вынудили разгромленный, голодающий Китай уступить им то, что он был не в силах немедленно защитить, – Приморье и почти все левобережье Амура.
Сегодня происходило почти то же самое. Едва Китай проиграл войну с Японией и был вынужден платить непосильную контрибуцию, как появились русские и, гремя кошельком, предложили заем – под условие строительства железной дороги через Маньчжурию.
Ли Хунчжан знал, что русским верить нельзя, и, даже подписав предварительное соглашение о постройке, оттягивал начало строительства КВЖД до последнего – больше года. Но когда Россия официально предложила, помимо займа, еще и подписать договор о военной помощи в случае новой войны с Японией, отказаться не сумел. Просто потому, что от таких предложений не отказываются.
Но вот как к этой новой политической реальности отнесется императрица, Ли Хунчжан не знал. Цыси, достаточно хваткая, когда дело касалось кровавых дворцовых интриг, совершенно не представляла себе, ни что такое Европа, ни что такое Россия, по‑прежнему считая крупнейшие державы мира отбившимися от рук провинциями Китая, а себя – государыней всего мира. И переубеждать ее в этом было смертельно опасно.
А потому, едва ступив на кафельный пол Дворца Счастья и Благополучия, Ли Хунчжан почувствовал дрожь во всем теле и даже, кажется, запах собственного страха. Он медленно прошел по длинному коридору, подождал, когда евнух откроет перед ним дверь, вошел и замер.
Старая императрица была здесь. Гневно и страстно раздувая ноздри, она стояла в окружении вооруженных бамбуковыми палками евнухов. А перед нею на коленях, полуобнаженная и окровавленная от шеи до поясницы, стояла Чжэнь – драгоценная наложница самого императора Гуансюя.
Ли Хунчжан похолодел; ему совершенно не следовало это видеть.
– Я все равно раскрою этот заговор, – грозно поведя бровями, произнесла императрица и вдруг сорвалась на крик: – Кому было предназначено найденное у тебя письмо?!
– Я не знаю, Ваше Величество, о каком письме вы говорите, – едва не теряя сознания, пробормотала наложница.
Цыси подняла руку, чтобы распорядиться об очередной серии ударов, и только тогда заметила Ли Хунчжана.
Колени главного сановника страны предательски ослабли. Он помнил, на что способна Цыси, когда выкуренный ею опиум соединяется с дурным настроением.
– Ли Хунчжан, ты говорил с русскими? – медленно опустив руку, произнесла в сторону главного евнуха Цыси.
Евнух поклонился императрице и, развернувшись к сановнику, продублировал вопрос:
– Старая Будда спрашивает тебя, говорил ли ты с русскими варварами?
«Бедный император…» – невольно подумал Ли Хунчжан и, стараясь не смотреть на окровавленную полуголую Чжэнь, тоже поклонился.
– Я встречался с императором Николаем… – начал он и, ужаснувшись непростительной оговорке, тут же спохватился: – Я говорил с губернатором одной из провинций Поднебесной под названием Россия. Они жаждут нести воинскую повинность, воюя против Японии на пользу Вашего Величества, и еще раз униженно просят вашего соизволения на постройку железной дороги через Маньчжурию.
Евнух развернулся в сторону императрицы, снова поклонился и почти слово в слово, но в третьем лице, пересказал сказанное Ли Хунчжаном.
– В моей Маньчжурии? – удивилась императрица. – На моей земле?
Евнух развернулся к Ли Хунчжану.
– Старая Будда спрашивает тебя, хотят ли варвары строить дорогу на принадлежащей Старой Будде земле.
Ли Хунчжан поклонился и еле заметно улыбнулся.
– В Поднебесной вся… земля… принадлежит Старой Будде.
Он сразу увидел, что Цыси ответ понравился. Лицо ее посветлело, глаза затуманились, а жесткая, волевая складка у краев рта чуть‑чуть разгладилась.
– Они и впрямь готовы воевать с Японией вместо нас?
– Только если Япония нападет первой, – поклонился Ли Хунчжан.
– Тогда пусть строят, – махнула рукой Старая Будда и развернулась к евнухам. – Отведите ее к врачу. На сегодня с этой неблагодарной змеи хватит.
Ли Хунчжан незаметно выдохнул. Это была полная победа.

* * *

Начальник следственного отдела Кан Ся прибыл на службу, как всегда, в шесть утра. Выслушал доклад дежурного, принялся перебирать бумаги задержанного вчера полицией русского контрабандиста и обомлел. Первый же документ оказался написанным китайскими иероглифами и заверенным в имперской канцелярии разрешением на проведение изыскательских топографических работ на территории всего округа Хэй‑Лун‑Цзян!
Кан Ся непонимающе тряхнул головой и внимательно перечитал текст, а затем поднес листок ближе к свету и тщательно изучил печать. Сомнений не оставалось – это не была подделка.
Ему стало плохо.
Кан Ся принялся стремительно просматривать остальные бумаги, и с каждой новой ему становилось все хуже и хуже. Потому что, если верить документам, Китай только что впустил на территорию самого проблемного приграничного округа топографическую экспедицию самой опасной державы!
– Сянсян! – громко крикнул начальник отдела, и ждавший в коридоре дежурный немедленно вошел.
– Да, господин капитан.
– Этот русский… каковы основания для его задержания?
– Нападение на полицейского, господин капитан.
– Как?! – чуть не вскочил начальник отдела. – Вы что – совсем уже думать разучились?! Или опия обкурились?! Что молчишь?
Дежурный растерялся.
– Но он действительно напал на часового, господин капитан.
– Зачем? – оторопел Кан Ся.
– Не могу сказать, господин капитан, – развел руками дежурный. – Судя по рапорту, он прибыл около полуночи, слез с лошади и тут же кинулся душить сержанта Ли.
«Глупость какая!» – подумал начальник отдела и тут же понял, что об инциденте придется докладывать амбаню города Айгунь Шоу Шаню. И срочно!
– А ну‑ка приведите его ко мне.
– Слушаюсь, господин капитан, – уважительно склонил дежурный чисто выбритую до затылка голову.
«Ли – хороший полицейский, – подумал Кан, – и если он доложил, что русский на него напал, значит, так оно и есть. Может быть, он хотел проникнуть в полицейский участок? Но зачем ему с такими бумагами на руках кого‑то душить? Достаточно просто показать…» Он ничего не понимал.
В коридоре послышались шаги, дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул Сянсян.
– Заводить?
Кан Ся кивнул.
Дверь открылась еще шире, и в кабинет завели русского – самого обычного: болезненно‑бледное, покрытое нездоровыми рыжими крапинками лицо, слабые светлые волосы, непропорционально длинный нос. Вот только выправка… Это определенно был военный.
– Садитесь, прошу вас, – старательно проговаривая русские слова, указал на стул Кан Ся.
Русский диковато огляделся по сторонам и присел.
– Хорошо ли с вами обращались? – вежливо поинтересовался Кан Ся.
– Какое уж хорошо? – криво усмехнулся русский. – Продержали всю ночь в подвале… словно крысу.
Кан Ся напрягся. Он не помнил, что значит слово «крыса», хотя и тренировался в русском языке почти каждый день.
– И вообще… я заявляю протест! – осмелел русский. – На экспедицию Его Величества Николая II совершено злодейское нападение. Пять человек убиты, а вы вместо того, чтобы найти и наказать убийц, арестовали меня.
Кан Ся кинул косой взгляд в сторону бумаги с печатью имперской канцелярии и принужденно улыбнулся.
– Что вы собирались делать на территории нашего округа?
– Мы топографы, – как‑то сразу напрягся русский, и Кан Ся это мгновенно отметил. – Работаем с разрешения вашего императора.
– Это я вижу, – понимающе и даже одобрительно кивнул Кан Ся. – Но что именно вас интересует? Зачем вы приехали?
– Железную дорогу строить будем, – заученно проговорил русский. – В рамках союзного договора Их Величеств.
Кан Ся медленно приоткрыл рот, хлопнул глазами, да так и замер.
– Союзный договор?.. С вами?!! Но зачем?..
Семенов принужденно улыбнулся. Понятно, что здесь, на краю света, новости распространялись не так чтобы слишком быстро.
– Знаете, офицер, – с показным равнодушием откинулся он, прислонившись спиной к стене, – я и сам не все детали знаю. И думаю, что это не ваше, да и не мое дело.
Кан Ся вздрогнул, прокашлялся и постепенно взял в себя в руки. В общем‑то, русский был прав, и он должен был просто сделать свое дело.
– Где на вас напали?
Русский дернул кадыком – вспомнив, как все было.
– Здесь неподалеку, вниз по течению, верстах в десяти.
Кан Ся настороженно сдвинул брови.
– Вы прибыли не на пароходе?
– Нет, – мрачно отозвался русский. – Мы прибыли на вашей же китайской лодке. Контрабандист какой‑то перевез.
Кан Ся прикусил губу. Топографическая экспедиция Его Величества Николая II, имеющая на руках все документы из имперской канцелярии и при этом пытающаяся обойти пограничные посты… все это выглядело по меньшей мере странно.
Нет, он прекрасно знал, что три четверти грузов переправляют через Амур его же соотечественники, но вот насчет контрабанды… Слишком уж походило это обвинение на попытку развязать очередной пограничный конфликт.
– Вы заблуждаетесь, – тщательно проговаривая трудные русские слова, произнес он. – Наши перевозчики не являются контрабандистами. Они перевозят грузы только из Китая в Китай. А вот когда вы отошли от Благовещенска в сторону Зазейской области, то ступили на земли нашего государства, – он помедлил и с удовольствием выговорил: – не‑за‑кон‑но.

* * *

Услышав это, Семенов едва не взвыл, потому что так оно и было. Земли восточнее Благовещенска все еще контролировали китайцы, и как только они с Энгельгардтом миновали последний казачий пост, они были обязаны пройти китайский пограничный контроль. Вот только одна беда: на левобережье Амура китайских пограничников никогда и не было – только здесь, в Айгуне. Нет, китайцы пытались основать на спорной Зазейской равнине хотя бы несколько пограничных постов, но казачки их вышибали оттуда мгновенно.
– Так вы будете что‑то делать или мне жаловаться вашему губернатору? – уходя от этой неприятной темы, с напором поинтересовался он.
– Вы сможете показать место, где на вас напали? – выдержав паузу, сухо спросил китаец.
Семенов неуверенно кивнул.
Китаец повернулся к сержанту, что‑то произнес на своей тарабарщине и протянул Семенову изъятые у него документы.
– Прошу вас… Ли поедет с вами. Но сначала пройдите, пожалуйста, пограничный контроль. Это правило действует для всех.

* * *

Курбан был в отчаянии. Будда принял его жертву, но вместо того, чтобы объяснить ему его судьбу, просто исчез. Впрочем, была и еще одна неприятность – русские. Курбан знал, что как только весть о постигшей отряд беде перенесется на тот берег Амура, они объявятся здесь и не успокоятся, пока не найдут каждого из своих погибших соплеменников.
Поэтому, едва занялся рассвет, он собрал всю одежду русского начальника, взвалил труп на плечи и, пошатываясь, потащил огромное пухлое тело обратно к реке. Сбросил его там же, где и нашел, кинул рядом одежду и лишь тогда заметил валяющуюся на каменистом берегу квадратную кожаную сумку. Поднял, не сразу, но сообразил, как работает застежка, и аккуратно открыл. Внутри лежала покрытая тысячами мелких значков бумага.
Сердце у Курбана взволнованно подпрыгнуло. За те два года, что он пробыл в буддийском монастыре в качестве прислуги, он четко усвоил: где письмо, там и вековая мудрость. Бережно, с максимальной осторожностью он вытащил все до единой бумаги из сумки, разложил их на берегу и затаил дыхание.
Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: эти письмена – магические. Ровные колонки странных округлых значков, диковинные, никогда прежде не виданные чертежи, но главное – карта неведомой и, скорее всего, священной земли.
Курбан видел карты и прежде – и в монастыре, и когда был на воспитании у русского попа – и сразу понял, что эти извилистые, похожие на вены линии – священные реки, а кругляшки – либо города, либо обозначение неведомых святилищ.
Внутри у него похолодело. Судя по всему, русский кесарь – а на каждой бумаге был тщательно выписан именно двуглавый орел, родовое тавро Орус‑ханов, – прислал сюда не просто воинов. Это были воины‑жрецы, по слову которых владыки и принимают самые важные решения.
– Милостивый Эрлик… – пробормотал он. – Что же мне делать?
Боги снова послали ему знак, но истолковать его пока не удавалось.
Вдалеке послышался цокот копыт, и Курбан мгновенно собрал и сунул за пазуху бумаги, юркнул в заросли ивняка и затаился. А как только из‑за бугра выехал отряд китайских полицейских с единственным выжившим вчера русским во главе, Курбан молитвенно сложил руки и облегченно вздохнул: боги снова повели его к цели – стремительно и прямо.

* * *

Поручик Семенов спрыгнул с лошади и начал обходить трупы убитых товарищей, а китайцы, быстро обсудив положение, оставили возле него двух полицейских и, погоняя лошадей, умчались вверх по реке.
«А где же Андрей Карлович?» – болезненно прищурился Семенов, старательно отгоняя от себя мысль, что, возможно, Энгельгардт был еще жив, когда он спасал свою шкуру.
Поручик вошел в реку, преодолевая стремительный белый поток, перешел на другой берег и только тогда заметил торчащие из ивняка белые босые ступни. Тяжело волоча ноги, он бросился к ивняку, раздвинул осыпающиеся желтыми мелкими листьями ветви и замер.
Андрей Карлович лежал на спине, привольно раскинув руки и ноги, но был совершенно голым! А его горло – от уха до уха – пересекал жуткий, чуть ли не до позвоночника разрез.
– Господи Иисусе! – охнул Семенов и судорожно перекрестился. – Кто это вас так?
Энгельгардт, понятное дело, молчал.
Поручик опустился на колени, преодолевая дрожь во всем теле, попытался прикрыть мертвецу веки и почти сразу признал, что это бессмысленно: слишком уж долго пролежало тело.
«Но почему он без одежды?!»
Семенов огляделся по сторонам и почти сразу же обнаружил брошенную неподалеку одежду. Он встал, перебрался к вороху окровавленного тряпья, двумя пальцами переложил каждую вещь и вдруг осознал, что здесь не хватает главного – офицерской сумки.
Сердце поручика екнуло. Кто‑кто, а уж он‑то знал, что в сумке обязательно должна лежать карта маршрута, не говоря уже об иных не подлежащих огласке документах.
«Черт! – осенило его. – А ведь это наверняка китайцы!»
Пока это было лишь предположение, но Семенов прекрасно понимал, что единственная заинтересованная в похищении документов на русском языке структура – это цинская агентура, скорее всего, военная.
Сзади, поднимая тучи брызг, подъехали на лошадях оставленные для его охраны два китайских полицейских и начали что‑то быстро обсуждать.
– Их всех… – показал Семенов рукой на голого Андрея Карловича и махнул в сторону Амура, – на тот берег надо.
Китайцы переглянулись и быстро затараторили на своем, а Семенов снова посмотрел на Энгельгардта и сокрушенно покачал головой. Он не понимал ровным счетом ни‑че‑го! Если хунгузы охотились только за документами, то зачем убивать? А главное, почему Энгельгардт раздет? И еще… Семенову все время казалось, что от покойника чем‑то пахнет… то ли какой‑то странной травой, то ли тем особым запахом, что появляется в доме после визита православного священника…
«Неужели смирна?» – внезапно подумал он, нагнулся, принюхался и теперь уже попал в совершенный тупик: запах был именно смирны.

* * *

Первым делом Кан Ся лично и весьма тщательно досмотрел груз этой странной «топографической» экспедиции: одежда, провиант, инструменты… и ни единого документа!
«Они все учли…» – скользнуло по сердцу холодком, и настроение мгновенно испортилось.
Кан Ся понимал, что имеет дело с военными. Будь эта экспедиция действительно топографической, он бы нашел бездну ненужных вещей – водку, игральные карты, зашитые в лямки мешков деньги наконец… Но нет: груз был подобран по‑военному рационально – лишь то, что действительно понадобится. И никаких документов – ни листочка!
– Извините, господин капитан! – отвлекли его.
– Что там еще? – раздраженно отозвался Кан Ся и развернулся. Это был сержант Ли.
– Лодочник Бао опять контрабанду на ту сторону повез, – доложил сержант.
Кан Ся скрипнул зубами. Ему не позволяли в это вмешиваться, но чуть ли не каждую неделю, подкупив хронически обкуренных пограничников и не без дозволения своекорыстной таможни, хунгузы переправляли на русский берег незаконно намытое в горах золото, а обратно везли скупленное у русских интендантов оружие. А потом появлялись трупы – точно так же, как и в этой вырезанной экспедиции.
– Возьми их, Ли! – жестко распорядился он. – Всех возьми! Справишься?
– Слушаюсь, господин капитан! – счастливо улыбнулся Ли. – Я не подведу!
Кан Ся проводил молодого сержанта одобрительным взглядом и подал знак заводить недавно арестованных хунгузов на допрос.

* * *

Кан Ся допросил всех шестерых лично и достаточно быстро уяснил, что здесь об этом странном русском отряде никто и ничего ему не расскажет. Хунгузы, как всегда при нападении на охранные отряды, охотились за оружием и товаром, а кого именно эти отряды охраняют и куда сопровождают, им было глубоко безразлично.
Он еще раз обошел стоящих у стены бандитов, но ничего, кроме презрения к смерти, да и к жизни, пожалуй, у них в глазах не разглядел. Остановился напротив одного и покачал головой.
– Ты ведь неплохо работал, Чжан Фу. Мог бы лет через десять стать офицером.
Тот, уставившись прямо перед собой, молчал.
Кан Ся снова покачал головой. Всего полгода назад Чжан Фу был одним из самых энергичных полицейских, но однажды он проигрался в карты и исчез, а уже через две недели Кан Ся узнал, что его бывшего подчиненного видели среди хунгузов.
– Ты умрешь без почестей, Чжан Фу, – тихо произнес начальник отдела и подал знак, чтобы задержанных увели.
Часовой подал команду, и хунгузы повернулись направо и покорно побрели к дверям – навстречу неизбежной казни, и только тогда Чжан Фу не выдержал:
– Кан Ся…
Кан Ся подал знак часовому, тот отрывисто крикнул, и все шестеро хунгузов остановились.
– Что ты хочешь сказать, Чжан Фу?
– Зайди к моей жене, Кан Ся, – смиренно попросил хунгуз. – Скажи ей, что все долги я выплатил.
– Я скажу, Чжан Фу, – кивнул начальник отдела. – Не сомневайся.
– Благодарю тебя, Кан Ся, – поклонился хунгуз.
Кан Ся проводил бывшего подчиненного взглядом, недовольно вздохнул и достал из стола листок чистой бумаги. Ему предстояло писать рапорт амбаню Айгуня Шоу Шаню, но вот о чем следует написать, он совершенно не представлял.

* * *

Тела русских топографов привезли в Айгунь лишь к полудню, и сразу же начались полицейские процедуры. И хуже всего было то, что голодный, усталый, всю ночь просидевший в ледяной камере, а затем целый день протрясшийся в седле Семенов не понимал ни слова, а полицейские на русском не говорили.
Но затем пришли китайские пограничники, и стало еще хуже; на русском‑то они немного знали, но все время требовали, чтобы Семенов подписал написанную иероглифами бумагу о нарушении пограничного режима, и поручику лишь с колоссальным трудом удалось от них отбиться. И только к вечеру его отыскал русский консул.
– Нашли ваших хунгузов, Иван Алексеевич, – сразу сообщил он. – Всех шестерых.
Поручика обдало жаром.
– А бумаги? При них были бумаги? – глотнул он.
– Сие мне неизвестно, – скорбно развел руками консул. – Но если хотите посмотреть, как их накажут, сходите на базарную площадь.
– Как? Уже? – поразился скорости работы китайской полиции Семенов.
Консул глянул на часы.
– Да. Казнь уже началась.
– Как?! – обомлел поручик. – А протоколы допроса? А свидетельские показания? А суд присяжных наконец?
Консул сокрушенно покачал головой.
– Здесь так не принято.
Семенов уже знал, где расположена базарная площадь; мимо нее и проезжала подвода с телами членов экспедиции – несколько часов назад. А потому он торопливо раскланялся и помчался выяснить, насколько серьезно то, что сказал ему консул. В считаные минуты выбежал и остолбенел.
Густо облепленные жирными зелеными мухами тела всех шестерых хунгузов беспорядочно валялись в самом центре площади – в лужах коричневой крови, со стянутыми за спиной кистями и уже без голов. А головы палач неторопливо складывал в большой джутовый мешок, дабы выставить на всеобщее обозрение.
– Матерь Божья… – болезненно выдохнул Семенов.
Кто бы ни стоял за нападением на отряд, он замел следы быстро и по‑восточному эффективно. И уж теперь об этой истории совершенно точно никто никому ничего и никогда не расскажет.

* * *

Курбану очень не хотелось идти в город, и тем не менее он пошел. Некоторое время толокся неподалеку от полицейского управления, наблюдая, как полицейские составляют протокол осмотра сложенных на подводе тел. Затем сходил на площадь и посмотрел, как напавшим на русский отряд хунгузам рубят головы, но боги не подавали ему никакого знака. И тогда он вернулся в святилище и начал готовиться к большому обряду.
Он разжег курильницу и наполнил ее ароматическими травами, добавил смирны, сандала и чуть‑чуть опия, а когда в землянке стало практически нечем дышать, взял бубен и, аккомпанируя себе в усвоенном еще тридцать шесть лет назад ритме, затянул долгое, циклически повторяющееся обращение к богам.
Шел час за часом, и он все глубже погружался в отстраненное от срединного мира людей состояние, а потом наступил миг, когда бубен выпал из его рук, дыхание почти прекратилось, а глаза остановились. И вот тогда пришло первое видение.
Это был он сам – с серыми, как у русских, глазами, черным и жестким, как у китайцев, волосом и широкими, как у монголов, скулами. Вот только все, что он видел вокруг себя, уже с ним происходило – несколько часов назад! Тот, в видении, Курбан стоял на площади и заинтересованно наблюдал, как уверенно и просто рубит палач головы хунгузам.
Затем он увидел себя внимательно рассматривающим, как айгуньские полицейские составляют протокол осмотра сваленных на подводе трупов.
Затем он увидел себя сидящим в ивняке, затем – несущим к реке полное белое тело, затем приносящим жертву угасающему Будде… Время определенно шло вспять, но странным образом все до единого события сохраняли и согласованность, и логичность.
А потом вдруг всплыло первое крупное воспоминание, и Курбана затрясло, потому что это была смерть Курб‑Эджен. Только что безжизненные пустые глаза старухи вдруг ожили, засверкали яростью, а затем, жалея, обласкали его, и вот он уже лежит головой у нее на коленях и слушает древнее предание о могущественном царском роде соправительниц Уч‑Курбустана.
Затем потянулись годы и годы обучения, совместные странствия в священное Прибайкалье в спрятанные высоко‑высоко в горах древнейшие святилища их праматерей. А потом Курбана словно ударили по голове, и он обнаружил себя в услужении в доме отца Иннокентия. Нестерпимо вкусно пахло оладьями, которыми, он запомнил это, как ничто другое, его угостили целых четыре раза, а от огромной русской печи веяло теплом и домашним уютом.
Курбан застонал – он уже и забыл, как же хорошо ему там было! – и тут же провалился еще глубже и обнаружил себя в буддийском – впрочем, нет, тогда он называл его китайским – монастыре. И вот здесь было до ужаса холодно.
Курбан поежился и с ног до головы покрылся гусиной кожей. В монастыре он мерз всегда – зимой и летом, утром и вечером, больше или меньше, но все‑таки мерз – слишком уж толстыми и сырыми были эти каменные стены.
А потом он заплакал, потому что остался один, а потом палач положил перепачканную пылью и кровью оскалившуюся голову его матери в мешок, а потом огромный, толстый, задыхающийся судья сказал что‑то о приговоре за беспутное поведение, а мать стояла в колодках, и серые глаза ее были пусты и глубоки, как ночное небо.
С этого момента время понеслось так стремительно, что он едва успевал узнавать свои, казалось, давно забытые воспоминания. Вот он, схватившийся за материнский подол, враскачку ковыляет по раскаленной пыльной дороге. А вот его первый шаг – вдогонку уплывающей лепешке, а вот – материнская грудь… и сразу же боль и ужас. Теперь Курбан понимал, в чем дело. Он отчаянно не хотел рождаться на свет. И едва он это осознал, как стало ясно, что ничего этого не было! Потому что все это время он всего лишь смотрел в зеркало!
А потом зеркало отодвинулось, и он увидел Того, кто его держит.

* * *

Айгуньская полиция вернула Семенову все имущество экспедиции – за исключением невесть кем украденной офицерской сумки Андрея Карловича и довольно крупной суммы денег, спрятанной перед выездом в одном из дорожных мешков. Он попытался было доискаться правды, но быстро признал, что это бесполезно, а его единственная надежда – свои.
Так оно и вышло. Услышав, что поручик везет в Благовещенск тела пятерых своих товарищей, капитан парохода сурово поджал губы и кивнул.
– Отправление через час. Постарайтесь успеть привезти, а погрузить мои матросики помогут.
Семенов бросился к управлению, но на полпути остановился, несколько секунд пытался понять, правда ли, что он этого хочет, и все‑таки завернул к здешнему стряпчему. Быстро, запинаясь через слово, изложил суть дела и, увидев в глазах китайца страх, выложил все, что у него оставалось, – двадцать рублей.
– Я напису, – после некоторых колебаний кивнул стряпчий и принялся быстро заполнять чистый листок бумаги сетью иероглифов.
А потом была погрузка, а затем они прибыли в Благовещенск, и Семенов полдня сновал между пристанью с пятью прикрытыми брезентом телами, храмом и городской управой, пытаясь добиться, чтобы хоть кто‑нибудь оплатил обряд христианских похорон. И только к вечеру, покончив со всем, прошел на почту и отдал конверт с подготовленной стряпчим жалобой – лично губернатору провинции Хэй‑Лун‑Цзян.

* * *

Амбань Айгуня Шоу Шань назначил Кан Ся аудиенцию удивительно быстро – на следующий день после отправки останков русской экспедиции в Благовещенск.
– Желаю здравствовать, ваше превосходительство, – учтиво поклонился Кан Ся.
Шоу Шань кивнул и скупым жестом пригласил офицера присесть.
– Я прочел вашу докладную, Кан Ся, – сухо произнес он, – и думаю, вы не ошиблись, полагая, что русские начали разведывательные действия на территории округа.
Кан Ся наклонил голову. Он всегда знал, что амбань Айгуня – человек более чем неглупый.
– Однако у меня есть и неприятные новости, Кан Ся, – продолжил Шоу Шань. – На вас подготовлена, а возможно, уже отправлена жалоба губернатору.
Офицер замер. На него жаловались нередко, но губернатору?
– Удивлены? – наклонил голову Шоу Шань.
– Признаюсь, да, – не стал отрицать Кан Ся. – Обычно ведь на меня жалуются вам, ваше превосходительство… – И вдруг как‑то сразу все понял. – Русский написал?
Шоу Шань молча кивнул, и Кан Ся прикусил губу. Если бы он дал ход рапорту о нападении на полицейского, то неприятности были бы не у него, а у русского. Но он принял ошибочное решение, и длинноносый немедленно этим воспользовался.
– Но это не самая плохая новость для вас, Кан Ся, – посмотрел офицеру прямо в глаза айгуньский амбань, – есть и похуже.
Кан Ся обратился в слух.
– Не скрою, – продолжил Шоу Шань, – это решение дается мне непросто. Однако вчера, арестовав частный груз, вы тем самым переступили за границы ваших полномочий и серьезно нарушили субординацию.
Кан Ся вздрогнул. Еще вчера, когда он приказал арестовать пересекающее границу контрабандное золото, стало ясно, что добром это не кончится и с таможней будут конфликты.
– Таможня? – хрипло поинтересовался он.
– Не в этом дело, – поморщился Шоу Шань, – от таможни я бы вас защитил. Дело в грузе.
Кан Ся замер.
– А что… с этим грузом… не так? – осторожно поинтересовался он. – Обычное золото… все строго по описи.
Шоу Шань тяжело вздохнул.
– В том‑то и беда, Кан Ся, что вы все сделали по правилам, вплоть до описи… Потому что это золото с личных приисков его превосходительства генерал‑губернатора Хэй‑Лун‑Цзяна.
Полицейскому стало дурно. Впервые в жизни, поддавшись минутному раздражению, он поступил необдуманно, и вот теперь наступала заслуженная расплата.
– А в такой ситуации, сами понимаете, каждый ваш промах становится роковым, Кан Ся…
В ушах у капитана зазвенело.
– Вы меня слышите, Кан Ся? – возвысил голос амбань.
Капитан торопливо закивал.
Айгуньский амбань убедился, что начальник следственного отдела уже пришел в себя, и неторопливо вернулся к прежней теме разговора:
– Я также полагаю, что дипломатическая миссия русских в Пекине будет непременно извещена о неприятном происшествии с экспедицией, – продолжил он. – А значит, жалоба, скорее всего, попадет и в канцелярию Его Величества императора Гуансюя.
Кан Ся стиснул зубы. Неприятности посыпались на него одна за другой, так, словно у императора Неба прохудился мешок с человеческими бедами.
– Думаю, против вас будет выдвинуто обвинение, – завершил амбань, – возможно, даже в потворничестве хунгузам. Поэтому вы поступите мудро, если начнете сдавать дела – лучше, если немедленно. Сами понимаете, как только бумаги придут, я вас арестую.
Кан Ся наклонил голову. У него не было ровным счетом никаких иллюзий. С той самой секунды, когда он ошибочно задержал, досмотрел и официально описал всю принадлежащую губернатору контрабанду, он был обречен. А жалоба русского – только формальный повод.
– Есть ли у вас просьбы? – поинтересовался Шоу Шань.
Кан Ся на секунду задумался и кивнул.
– Говорите, – разрешил Шоу Шань.
– Мне понадобятся одни сутки, чтобы выполнить обещание – съездить и навестить вдову казненного вчера Чжан Фу.
Айгуньский амбань понимающе кивнул.
– У вас будут эти сутки.

* * *

Едва перед Курбаном предстал Тот, кто держит Зеркало, он увидел, как его оставшееся далеко внизу тело повалилось на утоптанный земляной пол и заколотилось в агонии. Но это уже совершенно не касалось Курбана; он знал: предсказание сбылось, и духи совершенно точно указали ему его дальнейший путь – в преисподнюю. Потому что Зеркало Правды держал сам Бухэ‑Нойон – первый помощник владыки ада Эрлика.
Человек‑Бык и впрямь был ужасен – куда как ужаснее, чем его изображения. Мощные руки, покрытые мелким, густым ворсом красновато‑рыжего цвета, оканчивались толстыми, с черенок от лопаты, пальцами; на нечеловечески широком хребте щеткой – снизу вверх – топорщилась полоса черного жесткого, подобного конскому волоса, а могучая, почти равная в обхвате плечам шея была унизана связкой человеческих черепов.
Пока Бухэ‑Нойон молчал, но вырывающееся из широких ноздрей смрадное животное дыхание и огромные, налитые яростью глаза были достаточно красноречивы. Курбан склонился перед ним в позе полной покорности и замер; он уже прожил свою прежнюю жизнь со всеми ее страстями и поражениями – в Зеркале Правды – и хорошо понимал, что должно произойти дальше.
Вслед за Быком появится полубезумная Мечит – насылающая на землю ледяную стужу Обезьяна‑созвездие, и в руках у нее будут Весы, на которых она тут же взвесит все добрые и злые поступки, совершенные Курбаном. Затем придет беспощадный в своей пунктуальности Вепрь со Счетами, на которых будет подсчитан итог жизни Курбана. И только затем явится Тигр с Книгой Судеб в лапах – тот самый, что уже являлся Курб‑Эджен много лет назад. И лишь когда в Книгу будет внесен последний иероглиф, перед Курбаном проявится нить, по которой он безвозвратно перейдет в нижний, уже не человеческий мир.
– Под‑ни‑ми… гла‑за… человек, – обдал Курбана смрадом Бухэ‑Нойон.
Курбан съежился до размеров улитки, но ослушаться не посмел. Медленно разогнул шею и замер. Он уже не отражался в Зеркале, и едва он подумал, что это потому, что на самом деле его уже нет, как все изменилось.
В Зеркале возникло дрожащее в мареве отражение спасенного им русского офицера.
– Пой‑дешь… за ним… – пророкотал Бухэ‑Нойон.
Курбан удивился и в следующий миг рухнул вниз так, словно из‑под него вышибли опору.

* * *

Когда Курбан пришел в себя, все его тело болело так, словно его действительно сбросили с небес; в ушах стоял колокольный звон, а в глазах плыло и двоилось. Превозмогая себя, с колоссальным трудом сдвинув плетеную крышку, он выбрался из землянки и, жадно хватая ртом свежий осенний воздух, повалился на землю.
Он знал, как ему повезло, – увидеть Зеркало Правды и вернуться живым удается разве что одному из десяти шаманов. Но он знал и другое: те, кто сумел вернуться, обретают силу десятерых.
Курбан привстал и совершенно новыми глазами оглядел этот, казалось, так хорошо знакомый срединный мир. Теперь он видел, сколь зыбок и ненадежен здесь каждый камень; всем своим существом чувствовал его слоистую и подвижную, словно туман у реки, суть: стоило взойти настоящему солнцу и подуть утреннему ветру, и он сдвинется и обнажит все, что таилось под ним до поры.
– Спасибо тебе, Курб‑Эджен… – прошептал он и заплакал, страшась даже подумать, в каком нереальном, иллюзорном, как сон, мире мог остаться, если бы она его не нашла тридцать шесть лет назад.

* * *

Он собрался в считаные минуты. Спустился в землянку, аккуратно, стараясь не оскорбить ненароком Отхан‑Эхе, закрыл единственный, направленный в небо глаз Матери‑огня и сложил в заплечный мешок самые необходимые травы.
Затем Курбан после некоторых колебаний снял и с молитвой и причитаниями спрятал в мешок все родовые онгоны праматерей – до двадцать седьмого колена, уважительно сложил и сунул за пазуху посланную ему духами священную карту и прочие бумаги белого начальника и повесил через плечо старое кремневое ружье. И только тогда поклонился каждому предмету святилища, попросил у каждого остающегося онгона прощения за то, что уходит, попрощался, выбрался наверх и старательно замаскировал крышку желтой осенней листвой. Духи были правы: его судьба стремительно изменялась – раз и навсегда.

* * *

Безденежного и вконец растерявшегося Семенова разместили у себя на заставе пограничники – на самом краю Благовещенска. Он просыпался рано утром вместе с очередным нарядом, затем шел к огромной дубовой бочке – умываться, с благодарностью принимал миску овсянки и пил терпкий китайский чай. Затем он гулял вдоль Амура, рассматривая выволоченные на берег полузатопленные реквизированные китайские лодки без весел, а потом садился на ошкуренное бревно у прогретой слабеющим осенним солнцем стены караулки, часами смотрел, как часовой дразнит прутиком посаженного на цепь медвежонка, и вспоминал.
Семенову неслыханно повезло: он оканчивал училище вместе с племянником начальника канцелярии Главного штаба, а потому там – в 3‑м делопроизводстве Азиатской части – и начал службу. Нет, он не пытался избежать обычной судьбы русского офицера, но после внезапной смерти отца шестнадцатилетняя сестренка осталась на его попечительстве, и бросить ее одну в огромном, полном соблазнов Санкт‑Петербурге Семенов никак не мог. А потом он по‑настоящему погрузился в мир военных архивов и осознал, что это и есть его судьба.
Поручик был совершенно очарован этими требующими надзора и постоянной систематизации залежами бесценных документов, ибо каждое, даже, казалось, дотошно изученное историческое событие всегда имело второе, а то и третье, и четвертое дно. Он до малейших деталей узнал, как именно прибывшего с торговым караваном в Пекин в 1654 году Ярыжкина, а спустя двадцать один год и русского посла Спафария заставили пройти унизительный ритуал коу‑тоу, что означало признание Великой Россией своей полной вассальной зависимости от Китая.
Он дотошно изучил все обстоятельства обороны Кумарского острога, когда всего‑то пять сотен казаков целый месяц противостояли десятитысячной армии китайского полководца Миньаньдали.
Он долго не мог решить, смеяться над этим или плакать, когда вычитал, как нерчинский воевода Аршинский, имевший под началом всего‑то сто двадцать три человека, в ответ на предложение имперских властей выдать беглого Гантимура выслал в Пекин десятника Милованова со встречным предложением лично императору Поднебесной – принять русское подданство.
Маньчжурия – эта странная, ни на какую другую не похожая земля десятки раз переходила из рук в руки, становилась предметом торга и уступок, а главное, обильно поливалась кровью. Для двух крупнейших держав того времени на ней словно сошлись небо и земля. Пожалуй, именно тогда Цины, устав от постоянных казачьих набегов, и выстроили свою первую «Великую Китайскую стену» – протянувшуюся на добрую тысячу верст невысокую земляную насыпь с перевязанными ивовыми кольями через каждые полтора метра и трехметровым рвом со стороны России.
Семенов улыбнулся. От конницы эта стена защищала неплохо, но от хода истории? Лет на сто позже мы тоже соорудили подобную укрепленную линию на Алтае, но в итоге Великая Колыванская стена оказалась столь же бесполезна, как и Великая Китайская.
Года за полтора он почувствовал себя настолько компетентным, что порой вступал в споры со старшими офицерами, а однажды, ядовито напомнив, как Россия не вняла настойчивой просьбе огромной, в половину Китая, Джунгарии принять ее в состав Российской империи, даже обратил на себя внимание полковника Энгельгардта.
– Неплохо, поручик, неплохо, – хмыкнул тогда в роскошную бороду Андрей Карлович. – Видно, что недаром время тратите.
Польщенный Семенов зарделся.
– Но в войсках, как я понимаю, вы еще не служили? – лукаво улыбнулся Энгельгардт.
И вот в таких случаях Семенов никогда и ничего поделать не мог: едва он принимался демонстрировать свои нешуточные познания, его опускали на землю именно этим простым вопросом.
Тем не менее с умным и, несмотря на полковничий чин и возраст, напрочь лишенным заносчивости Энгельгардтом он сдружился, и в тот роковой день, когда вся его судьба перевернулась, торопился в гости именно к нему. Семенов поежился: столь ярким было воспоминание.
Он опаздывал: прежде чем отправиться к Энгельгардту на Васильевский остров, ему следовало встретить у Смольного института сестренку. А тут его еще и окликнули, так что когда Семенов врезался на выходе из Главного штаба в грузного мужчину, он даже не понял, что произошло. А потом увидел перед собой эполеты вице‑адмирала и потерял дар речи.
– Изв… прошу… ваш… – запинаясь, выдавил он.
– Ваша фамилия, поручик, – мрачно потребовал вице‑адмирал.
– Поручик Семенов! – вытянулся он во фрунт. Вице‑адмирал, запоминая, оглядел его – сверху донизу – и осуждающе покачал головой.
Тем же вечером Семенов уже знал, что едва не сбил с ног самого Евгения Ивановича Алексеева – начальника эскадры Тихого океана и, что еще хуже, внебрачного сына Александра Второго. А еще через день Семенову без обиняков объявили, что таким, как он, в русской армии не место.
Сначала он не поверил ушам, затем взбеленился и только затем подумал о сестренке – это его и подкосило. С таким трудом устроенная в институт благородных девиц Серафима вошла в возраст, и как ее теперь содержать, Семенов не представлял. Отец, спившийся и пустивший себе пулю в висок артиллерийский капитан, не оставил им ничего, даже собственного дома.
Семенов покорно оставил рапорт на увольнение, сдал оружие и совершенно раздавленный отправился на Невский. Долго бродил, бессмысленно глядя на серые воды стремительной реки, а потом вдруг рядом остановился экипаж, и его окликнули.
– Иван Алексеевич! Голубчик!
Семенов растерянно обернулся. Из экипажа выглядывало веселое и довольное собой и жизнью лицо Энгельгардта.
– Пожалте ко мне, Иван Алексеевич! Я слышал, вы в отставку подали?
Семенов мрачно кивнул.
– Оч‑чень хорошо! – самодовольно ощерился Энгельгардт. – И деньги, как я понимаю, вам нужны…
Семенов насупился. Он категорически не понимал, что в этом хорошего, как не принимал и этого то ли бодряческого, то ли издевательского тона. И если бы не уважение…
– Ну что же вы стоите? – хохотнул Андрей Карлович. – Извольте в мой экипаж! У меня для вас крайне интересное предложение имеется!
Семенов и сам не знал, почему стерпел неуместный смех и откровенно издевательский тон, вот только с этого момента вся жизнь поручика перевернулась еще раз. Потому что Энгельгардт знал то, что, пожалуй, во всем Петербурге знали не более десятка человек: двое суток назад было принято окончательное решение о начале строительства русской железной дороги стратегического назначения – от Читы до Владивостока. Прямо через Маньчжурию.
Весь проект был детищем Витте – молодого, самолюбивого либерала, однако этой новости обрадовались везде – в Главном штабе в первую очередь. Никого не удивило, что Китай одним из главных условий выставил отсутствие русских войск на своей территории, но военные уже знали, как обойти это требование. Буквально на следующий день после подписания соглашения штабисты принялись составлять списки желающих подать в отставку и выехать в Китай в качестве коммерческой охраны строительства «добровольцев» – военных топографов, военных инженеров и прочих военных чинов.
Семенов слушал Энгельгардта и не верил. Его отставка при условии принятия предложения Андрея Карловича легко превращалась в пустую формальность и, более того, оборачивалась двойным жалованьем и ускоренным получением очередного воинского звания. Да, теоретически вице‑адмирал Алексеев мог и помешать поручику Семенову восстановиться в армии, но только теоретически. Можно было дать руку на отсечение, что пути начальника Тихоокеанской эскадры и обычного поручика Охранной стражи КВЖД не пересекутся более никогда.
– Ну, что, голубчик? Поедете со мной в Китай? – хохотнул при расставании Энгельгардт. – И не бойтесь, долго в охране числиться не придется. Уж я найду способ вернуть вас в элиту русской армии. Завтра же рапорт на вашу персону подам.
Через день поручик Семенов оставил распоряжение о переводе части жалованья на имя сестры и полный надежд выехал на Дальний Восток. А едва пересек Амур, как остался и без покровителя, и без ясных перспектив.

* * *

То, что тела русских воинов, погибших от рук хунгузов, уже переправили на тот берег, а переправлял их тот самый единственный выживший парень, Курбан выяснил быстро. Но вот взойти на огромный, извергающий клубы черного дыма пароход он так и не решился, помаялся на причале около часа, а затем сунул одну из оставшихся от Курб‑Эджен старых золотых монет шустрому китайскому перевозчику по имени Бао. Вместе с огромной китайской семьей не без опасений влез в гнилую, рискованно качающуюся лодку, а едва ступил на русскую землю, как подъехал казачий разъезд.
– Эй, Бао! – крикнул самый представительный казак. – Тебе сколько раз говорили, чтобы ты на этот берег больше оборванцев не возил?!
Бао согнулся в три погибели и стремительно подбежал к русскому начальнику. Вытащил из рукава несколько купюр и с поклоном протянул.
– Это мой дедуска, Зиновий Феофаныц! В гости привез!
– Убери свои деньги, – раздраженно промолвил пожилой казак и повернулся к своему юному помощнику: – Сходи проверь…
Тот лихо соскочил с коня и подошел к выбравшемуся из лодки огромному китайскому семейству.
– Кто такие? Где бумаги?
Китайцы переглянулись – они не понимали ни слова, а Бао все еще пытался что‑то объяснить главному казачьему начальнику.
– Ну? – уже с угрозой повторил казак, и Курбан тронул за рукав самого старого китайца.
– Его превосходительство спрашивает, где ваши документы…
Тот заметался.
– Мы работать приехали, – заглядывая в глаза Курбану, тревожно залопотал он. – Мы не хунгузы. Скажи его превосходительству…
– Китаец работать приехал, ваше превосходительство, – скупо перевел Курбан.
Казак усмехнулся и обошел кругом сложенный на земле небогатый китайский скарб.
– Ясно, что работать, на что вы еще годны… Контрабанда есть?
Курбан замешкался; он не знал, что значит русское слово «контрабанда».
– Чай… опиум… серебро… – пояснил пограничник.
Курбан с облегчением вздохнул и принялся стремительно переводить.
– Его превосходительство спрашивает, что вы привезли ему в подарок: чай, опиум, серебро…
Китайцы переглянулись и с явным облегчением бросились разбирать скарб. Наконец отыскали нужное, и старик с поклоном выступил вперед и протянул небольшой бумажный сверток.
– Самый лучший опиум для вашего превосходительства, – синхронно перевел Курбан.
Казак покраснел, кинул быстрый взгляд в сторону своих и… протянул руку. Китайцы разулыбались; они уже видели, что договориться удалось.
– Порядок! – развернулся к своим казак и незаметно сунул сверток в карман. – У этих все чисто!
Начальник высокомерно кивнул и, сунув только что полученные от перевозчика купюры в рукав, сурово покачал головой.
– Смотри, Бао, чтобы в последний раз. Еще раз этих своих родственничков перевезешь, лодку отберу.
Казаки уже начали с гиканьем разворачивать лошадей, а Курбан уж забросил за плечо мешок и поднял с земли ружье, когда начальник вдруг остановил на нем заинтересованный взгляд.
– А этот кто, Бао? Или он тоже твой родственник?
Лодочник стушевался. Серые глаза и широкое монгольское лицо пассажира не оставляли никаких сомнений в том, что он здесь никому не родственник.
– А ну иди сюда, – махнул рукой начальник. Курбан подчинился.
– Показывай, что в мешке!
Курбан поставил ружье прикладом на землю, стащил с плеча мешок и начал осторожно раскладывать все, что прихватил с собой: травы, кожаные полоски онгонов предков – двадцать семь колен по прямой женской линии, – остро пахнущий мешочек со смирной…
– Да кто ты такой? – повел ноздрями начальник.
– Курбан зовут, – опираясь на ружье, разогнулся он.
– А документы у тебя есть? – заинтересованно разглядывая кремневое оружие, хмыкнул начальник.
Курбан порылся в памяти и стремительно отыскал подходящий к случаю образ.
– Откуда документы? Я лесной человек. Совсем дикий, – стараясь не глядеть начальнику в глаза, наизусть протараторил он. – Белку бью, купцу сдаю. Потом водку куплю и хожу веселый.
– Этот хунгуз и по‑китайски может, Зиновий Феофанович, – встрял в разговор досматривавший огромную семью молодой казак. – Прям как заправский толмач.
В глазах начальника что‑то мелькнуло, и он холодно кивнул молодому:
– Возьми у него ружье. С нами пойдет. А там и разберемся, что он за птица.

* * *

Семенов едва отметил взглядом приведенного со связанными перед собой руками и тут же отправленного в «холодную» то ли тунгуса, то ли монгола – у поручика были проблемы посложнее.
Его рапорт о происшествии уже ушел по инстанции и вот‑вот должен был лечь на стол самого генерал‑губернатора Приамурья Гродекова. Причем благовещенский комендант сразу же сказал поручику, что ждать особых распоряжений на свой счет не стоит и лучше будет, если Семенов присоединится к первой же идущей в Маньчжурию экспедиции. И ровно час назад в город как раз и прибыл еще один топографический отряд из Санкт‑Петербурга.
Однако к здешнему начальству вот‑вот должны были подойти и поданные покойным Энгельгардтом бумаги на возвращение «отставного» поручика Охранной стражи Семенова в 3‑е делопроизводство Азиатской части Главного штаба. Так что теперь поручик разрывался между острым желанием поскорее уехать и не менее страстным желанием дождаться момента полного восстановления в Генеральном штабе. Он знал: уйди он сейчас в поход как есть – обычным сотрудником подчиненной Витте коммерческой Охранной стражи, – и шансы на то, что бумаги найдут его посреди огромной Маньчжурии, станут почти равными нулю.
Он промаялся почти полдня, когда к нему подошел начальник заставы.
– Вы в город не собираетесь, Иван Алексеевич?
Семенов недоуменно посмотрел на казака.
– А что случилось, Зиновий Феофанович?
– Там на пристани топографический отряд стоит, дожидается; им людей не хватает…
– И что?
– Казака‑то я им еще час назад отправил – Шалимова, помните, – все медвежонка травил? А теперь оказалось, что им еще и толмач позарез нужен. А у меня как раз один такой в холодной сидит. Вот только отправить его не с кем, вся застава в нарядах…
– Это… тунгус, что ли?
– Точно, – кивнул казак.
– А он что – уже согласился?
– А кто его спрашивать будет?! – усмехнулся начальник заставы. – Бумаг нет, чей подданный, непонятно, а так и жалованье получать будет, и стопку в воскресенье нальют. Что еще нужно дикому тунгусу?
Поручик вяло улыбнулся и кивнул:
– Давайте, Зиновий Феофанович, вашего тунгуса. Доставлю.

* * *

Кан Ся арестовали на следующий день после аудиенции у Шоу Шаня, прямо у себя в кабинете. Под взглядами изумленных подчиненных его провели длинным коридором полицейского управления, затем пустым двором, спустили в подвал тюрьмы, а когда за его спиной захлопнулась тяжелая дубовая дверь, Кан Ся увидел, что посажен в самую жуткую камеру во всей тюрьме – к хунгузам.
– Ваше превосходительство?! – изумленно повскакивали с дощатых полатей арестанты, и тут до кого‑то дошло. – Вы что, тоже теперь с нами?
Бывший полицейский капитан холодно кивнул, подошел к высокому зарешеченному окну и, стараясь не прислушиваться к возбужденным шепоткам за своей спиной, уставился во двор. Принятый лично им две недели назад уборщик гортанным покриком отгонял обиженно поскуливающих собак и старательно засыпал чистым песком свежую лужу крови.
– Скоро и твоя кровь здесь прольется, – подошел сбоку старый сморщенный хунгуз.
Кан Ся усмехнулся, поднял подбородок еще выше и вдруг поймал себя на остром желании высмеять свою неизбежную смерть – точно так, как это всегда делали хунгузы.
– Боишься, – неожиданно констатировал старик и дружески улыбнулся. – Ничего, здесь все боятся. Только вид делают, что им безразлично.
Кан Ся задумался. Он совершенно точно знал, что боится предстоящего бесчестья публичной казни, но вот боится ли он самой смерти, определить не мог. Сама ее неизбежность настолько сбивала его с толку, что все, чем он жил ранее, сместилось и теперь представлялось абсолютно иным.
– А деньги у тебя есть? – поинтересовался хунгуз, и Кан Ся напрягся. – Не для меня… не опасайся… – мерзко захихикал старик. – Для палача,
– Зачем? – оторопел Кан Ся.
Старик снова еще более мерзко хихикнул и развернулся к остальным сокамерникам.
– Слышали? Он не знает, зачем платить палачу! Те, явно поддерживая авторитет старого бандита, дружно рассмеялись.
– Чтобы умереть быстро, Кан Ся! – пояснил кто‑то молодым звонким голосом. – Голова не капуста; ее по‑разному срубить можно.
Кан Ся похолодел. Он почему‑то тут же вспомнил, как однажды палач сделал целых три удара, прежде чем довершил начатое. И все это время приговоренный жил; мучился и жил. Но Кан Ся никогда бы не подумал, что это можно сделать и умышленно.
– Сколько платить? – охрипшим голосом спросил он.
– С кого как, – пожал плечами старый хунгуз. – С меня он вообще отказался деньги брать; долго казнить будет за то, что мои аньды корову у него увели, а с тебя лянов пятьсот, а то и тысячу запросит.
Кан Ся рефлекторно хлопнул себя по карманам и тут же вспомнил, как перед арестом передавал все свои деньги по описи.
Старик усмехнулся.
– Если тебя, конечно, раньше в камере не зарежут.
Кан Ся медленно развернулся и увидел, что ни один из арестантов даже не думает отводить глаз.

* * *

Духи вели Курбана к цели все так же прямо и безостановочно. Он не отсидел в маленькой комнатке без окон и полдня, как его вывели и передали в руки того самого бледного и длинноносого, как почти все орусы, офицера.
– Только вы за ним присматривайте, ваше благородие, – шмыгнул носом караульный и протянул поручику изъятое у Курбана кремневое ружье. – Эти тунгусы народ ненадежный; чуть что не по ним – сразу к себе в тайгу – и поминай как звали.
Курбан стремительно заглянул в глаза оруса и тут же отвел взгляд. Он сразу же увидел струящийся из них – уже неземной – свет, и это означало только одно: духи вели длинноносого к назначенной цели столь же прямо, как и самого Курбана. Но вот куда именно – на пахнущий затхлой кровью жертвенный камень, под кремниевый нож Курбана, или в храм, сейчас не взялся бы сказать ни один шаман.
– Как звать? – бесстрастно спросил русский.
– Курбан, ваше превосходительство, – чуть‑чуть наклонил голову шаман.
– Ты и вправду еще и на китайском говоришь? – улыбнулся, услышав, как его назвали «вашим превосходительством», русский.
Курбан кивнул и тоже улыбнулся – еле заметно. Он видел: русский уже чует, что к нему прикоснулись высшие силы; оттого и не находит себе места – ни днем ни ночью. Точно так же маялся и сам Курбан, когда бабушка, пытаясь отыскать его, принесла в жертву Матери‑огню Отхан‑Эхе купленного за сорок лянов китайчонка.
– И на русском?
– И на русском говорю, – почти чисто выговорил Курбан, полез черной от загара и грязи рукой за пазуху и вытащил позеленевший от времени и пота крестик, – три года у батюшки в доме жил.
Крестик произвел как раз то впечатление, что нужно. Русский мгновенно успокоился, сунул Курбану его тяжеленное и несуразное, словно сошедшее со страниц учебника военной истории, ружье и мотнул головой.
– Пошли со мной. Тебе работу нашли.
Курбан принял ружье, закинул за спину мешок с травами и онгонами и послушно тронулся вслед, машинально отмечая, что русский довольно крепок и, случись приносить его в жертву, мороки будет много.
Собственно, они с бабушкой людей почти не трогали; для поддержания жизни в родовых онгонах вполне хватало и крови сурков‑тарбаганов. И лишь трижды за тридцать шесть лет почти беспрерывного обучения Курбану пришлось пойти на это крайнее, но очень действенное средство.
Больше всего ему запомнился первый раз. Курбану тогда едва исполнилось тринадцать, и сам он – шаман сокрушенно вздохнул, – сам он, испорченный тремя годами праздной, сытой и бессмысленной жизни прислуги русского священника, увы, был совсем еще глупым и совершенно не подходящим для той великой роли, к которой его готовили. Бабушка и сама не была уверена, что материнские духи позволят мужчине, пусть и одной с ней крови, занять место главного и единственного шамана всего Курбустана. Выяснить это можно было, только показав своего внука предкам.
За два последних летних месяца они прошли пешком через всю Халха‑Монголию, затем, отдав русским купцам старинную золотую монету, переправились вместе с ними через Аргун, а на зиму пристроились к бурятам.
Всю зиму бабушка лечила бурятам язвы, вправляла застарелые вывихи и готовила амулеты от самого злого – железного – русского духа. Наивные буряты даже не представляли себе, какой опасности подвергаются, покупая у русских железные топоры и ножи, котлы и чайники, а особенно ружья. И только Курб‑Эджен знала, как приготовить действительно надежную защиту, если уж берешь железо в руки.
А по весне они снова тронулись через горы и, питаясь мышами, змеями и попадающими в силки мелкими птицами, за три летних месяца добрались до Байкала. И вот здесь их ждала первая неприятность: путь в священную долину преграждал огромный русский острог, набитый сотнями проходящих этапом каторжан и десятками живущих отдельно, сосланных Орус‑ханом опальных князей.
Курбан поежился. Он и теперь помнил, как расстроилась не бывшая на земле предков около двадцати лет Курб‑Эджен. Но когда они спустя четыре дня добрались до укрытой в горах священной пещеры праматерей, бабушке стало совсем плохо. Огромная каменная жертвенная чаша была сдвинута со своего основания, а сделанные руками ее праматерей на стенах пещеры закопченные магические знаки словно кто‑то скоблил. Все, абсолютно все указывало на то, что в пещере бывали чужие – и неоднократно!
Курб‑Эджен тогда надолго ушла к предкам, а когда ее тело снова стало теплым и подвижным, а глаза – живыми, прошептала:
– Он скоро придет сюда. Готовься, внучек.
Они ждали ровно три дня, и когда солнце в третий раз осветило вход в пещеру, на ее пороге показался русский. Он торопливо скинул с плеч походный мешок, достал из кармана сверкнувший на солнце стеклянный кругляш и вставил его себе в глаз.
Великая мать! Как же тогда Курбан перепугался! Но магия Курб‑Эджен все‑таки оказалась сильнее, и русский их не заметил – даже с кругляшом в глазу. Напротив, он почти тут же вытащил из мешка небольшую книгу, раскрыл ее и, шевеля губами, принялся зарисовывать то, что было изображено на стенах.
Внутри у Курбана похолодело: русский определенно пытался украсть секреты их родовой магии.
– Что он говорит? – прошептала Курб‑Эджен, впервые косвенно признав, что ее внук выучился в доме русского священника хоть чему‑то полезному.
Курбан прислушался: «…академия… нонсенс… кафедра…» – и только одно вроде бы как знакомое слово: «потрясающе!»
– Длинноносый не по‑русски говорит, – покачал он головой.
Бабушка на секунду закатила глаза, а когда вернулась обратно, упрямо тряхнула головой.
– Духи говорят, что он русский. Начинаем. Курбан кивнул и через мгновение висел на спине длинноносого, пытаясь повалить чужака на утоптанный до каменного состояния пол пещеры. И вот тогда тот завопил по‑русски:
– Отпусти‑и!
Бабушка ударила пришельца палкой в живот, затем – по голове, а когда тот повалился на колени, а потом и на бок, умело связала длинноносого по рукам и ногам и, разжав стиснутые зубы лезвием ножа, влила ему в рот заранее приготовленный отвар.
Собственно, именно благодаря этому отвару русский и протянул так долго. Связанный и обездвиженный, словно муха в наряде из паутины, он с ужасом наблюдал, как из него с заунывным носовым пением выцеживают капля за каплей освященную ритуалом жертвенную кровь. А бабушка все кропила и кропила стены пещеры, очищая оскверненное святилище, – на запад, в сторону 77 злых эдженов; на восток, в сторону 99 добрых; с некоторой неохотой на север – в сторону подвластных Хуге‑Дэву, сыну Хунгуз‑хана, 33 нейтральных северных…
А затем Курб‑Эджен три раза по три попросила прощения у Великой Праматери за то, что не уберегла ее дом да еще пришла сюда с мужчиной‑внуком, и сунула кремниевый нож Курбану.
– Сделай Великой Матери приятное…
Сердце в груди екнуло и упало куда‑то вниз.
Впервые один из русских – недосягаемых, опасных и мстительных, как неудовлетворенное божество, – целиком был в его власти.
– Давай, внучек, – подбодрила его бабушка, и Курбан подошел и, повернув вора лицом к земле, схватил его за волосы, оттянул голову вверх, до упора, и быстро полоснул кремниевым ножом по горлу.
– Ну вот мы и добрались, – произнес русский, и Курбан вздрогнул и пришел в себя.
Они стояли возле причала. Там, впереди, стоял огромный, чадящий черным дымом пароход, а на него и назад, стуча но дощатому настилу подкованными железом башмаками, сновали грузчики.
Русский ухватил одного за ворот и поинтересовался, где остановились топографы, а затем повел Курбана к самому краю причала, и вот здесь ему стало действительно страшно.
Нет, шаман прекрасно понимал, что все это – самая обычная магия, вряд ли сложнее той, что применяет он сам. Чтобы создать такой пароход, всего‑то и надо было, что с молитвой вскрыть земле ее материнское чрево и, терпя ее грозящую обвалами ярость, вытащить нужные камни. Затем следовало поднести дары Матери‑огню и в строгом согласии с нарисованными монахами‑отшельниками магическими чертежами принести целый ряд искупительных жертв богам неба и воды… но… Курбан даже представить не мог, сколько крови нужно пролить, чтобы все это с позволения духов работало.
– Этот, что ли, твой толмач?
Курбан вздрогнул и снова пришел в себя.
– По‑китайски говоришь? – повернулся к нему начальник русской экспедиции – высокий и худой, переодетый в штатское платье воин.
Курбан кивнул.
– За десять рублей в месяц работать будешь?
Курбан сосредоточился. Он явственно ощущал витающие над русской экспедицией облака страха и одновременно решимости, и это ему нравилось, но тот единственный русский, что был ему нужен, так и не мог сделать выбор.
– Ну? – уже раздражаясь, напомнил о себе начальник экспедиции.
Курбан судорожно огляделся по сторонам в поисках поддержки и тут же увидел, как на поручень парохода сел ворон. И вел он себя так уверенно, настолько по‑хозяйски, словно считал себе подвластным даже это металлическое чудовище.
– Буду, – сглотнул Курбан и покосился на пришедшего вместе с ним русского офицера. – Здесь лучше, чем все время в доме сидеть.

* * *

Семенов так и не понял, какой черт его дернул, но едва этот тунгус согласился идти с отрядом, он вдруг тронул начальника экспедиции за рукав.
– Меня возьмете?
Тот широко улыбнулся, и уже через два часа поручик Семенов, попрощавшись с Зиновием Феофановичем и забрав из комендатуры свои документы, помогал экспедиции грузиться на пароход. И, как ни странно, теперь его нимало не смущало ни то, что экспедиция практически гражданская, ни то, что он так и не дождался вожделенного перевода в число сотрудников Азиатской части Главного штаба.
А потом пароход взревел, тронулся, и Семенов, поддавшись всеобщему настроению, долго и безудержно хохотал, глядя, как вцепившийся в поручень тунгус‑переводчик, подвывая от ужаса, истово молится всем своим святым.
А потом наступил вечер, и поручик пришел в столь возвышенное и романтическое настроение, что даже присел на палубу рядом с притихшим, смирившимся со своей судьбой тунгусом. Он смотрел на могучие воды Амура и думал о том, сколь же обширна и велика Россия и сколь важную миссию исполняет она здесь, на Востоке, осваивая тайгу и недра, строя дороги и города, а главное, приводя к послушанию и культуре все эти дикие и бесконечно отсталые первобытные народы.
А потом наступил следующий день, а за ним и еще один, и еще… и однажды поручик поймал себя на том, что его уже нисколько не смешат бесконечные шутки над затравленным тунгусом, и сам он с нетерпением жаждет лишь одного: увидеть наконец слева по борту золотистые огни Хабаровска.

* * *

Генерал‑губернатор Приамурского края Николай Иванович Гродеков получил рапорт поручика Семенова – единственного оставшегося в живых члена экспедиции Энгельгардта – только спустя полторы недели после описанных в нем событий. Он прочел его один раз, и второй, и третий… и все равно был вынужден признать, что ни‑че‑го не понимает!
Он категорически не понимал, какого черта Андрей Карлович потащился через Амур на лодке китайского контрабандиста. Нет, Гродеков знал, что билетов на пароход могло и не быть, а старый пройда Энгельгардт слишком умен, чтобы трясти дающим ему исключительные права приказом Главного штаба перед каждым пограничником и уж тем более кассиром. Но можно же было обратиться к военному коменданту Благовещенска!
Далее… Гродеков несколько раз перечитал ту часть рапорта, в которой описывался посмертный досмотр тела Энгельгардта, и опять‑таки пришел к выводу, что произошло что‑то абсолютно нелогичное. То, что с места происшествия исчезла офицерская сумка с совершенно секретными, тщательно зашифрованными документами, прямо указывало на участие в налете вражеской военной агентуры. Однако собственная агентура Гродекова докладывала, что ни айгуньский градоначальник Шоу Шань, ни губернатор округа никакого отношения к налету не имеют. Более того, после того как русский посол в Пекине подал жалобу в канцелярию Их Величеств, у всех ответственных за порядок на правобережье Амура китайских чиновников сплошные неприятности.
«Ну, хорошо, – думал Гродеков, – положим, на экспедицию и впрямь напали хунгузы… но зачем им раздевать труп?! И потом… это рассеченное горло… почему они его просто не пристрелили?»
Разумеется, Гродеков отдавал себе отчет в том, что китайцы всегда были достаточно коварны для того, чтобы сымитировать хоть нападение хунгузов, хоть сошествие с небес апостола Павла, – была бы в том нужда. Но в том‑то и беда, что никакой такой нужды истреблять экспедицию, да еще столь изощренно, у китайцев на тот момент не было. Напротив, проигравшие три военные кампании подряд китайцы были в последнее время крайне осторожны – как в политике, так и в конкретных действиях. А если еще и понимать, что Китаю сейчас жизненно важны и русские кредиты, и обещанная Россией поддержка в конфликтах с Японией, то мгновенно следовал вывод: Энгельгардта убила разведка одной из недружественных к России стран.
Николай Иванович нахмурился. Ему не хотелось верить, что истинные цели экспедиции Энгельгардта станут известны той же Японии. Однако совсем исключить возможность расшифровки врагом исчезнувших рабочих документов он теперь не имел права.
«Поручика Семенова привезти и допросить со всем тщанием, – поставил он уверенную размашистую резолюцию, – место пропажи документов прочесать повторно!»

* * *

Едва Курбан ступил на пароход, как его снова посетил Бухэ‑Нойон, и был первый помощник Владыки Преисподней столь ужасен, что Курбан вцепился в поручни, дабы не прыгнуть прямо с борта – лишь бы куда подальше от видения.
Он не знал, чем недоволен Человек‑Бык, а выяснить это при помощи опиума и смирны прямо здесь, в окружении хохочущих над ним русских матросов, Курбан не решался. И только когда наступил вечер и Семенов подсел рядом, налитые кровью глаза Бухэ‑Нойона смягчились, а покрытое гнедой шерстью мощное тело понемногу растаяло в воздухе.
С этой минуты первый помощник владыки преисподней ревниво и неотступно следил за тем, чтобы шаман всегда находился около русского поручика. Он почти не донимал его днем, но едва наступала ночь и Семенов уходил спать в свою каюту, Бухэ‑Нойон немедленно спускался к свернувшемуся на палубе клубочком Курбану да так и стоял над ним, словно напоминая, что с того самого момента, как шаман заглянул в Зеркало Правды, он уже не принадлежит ни этому миру, ни даже самому себе.
А потом они прибыли в Хабаровск; русские свели по гулкому дощатому трапу лошадей, спустили на причал экспедиционный груз, в два часа добрались до железной дороги, и тут у Курбана помутилось в глазах. Древний, казалось, давно уже канувший в преисподнюю Змей стоял прямо перед ним – одетый в броню из железа и готовый к новой битве за власть над всей землей.
– Что, никогда поезда не видел? – весело хохотнул Семенов.
Курбан пришел в себя и замотал головой.
– Никогда… железного дракона – никогда.
– Что ж, привыкай, – покровительственно похлопал его по плечу поручик, – скоро мы с тобой еще и грузиться на этого дракона начнем.

* * *

К новой жизни бывший капитан полиции Кан Ся привыкал с трудом. Сразу же, как только увели и до ужаса медленно казнили – прямо под окнами камеры – державшего всю камеру в подчинении старика, молодые волчата попытались установить свои правила, и две недели подряд Кан Ся, чтобы остаться в живых, спал урывками, да и то вполглаза.
А однажды утром хунгузов – одного за другим – вывели, а еще через четверть часа вцепившийся в решетку Кан Ся увидел, как их – так же, одного за другим – ставят на колени в песок.
– Уй, головы не жалко! – хохотнул один, самый первый и с готовностью подставил заросший, черный от загара затылок. – Давай, руби скорей!
Палач поднял меч… и промахнулся. Нет, если быть совсем точным, он все‑таки попал – в позвонок но как‑то вскользь; даже крови не показалось. Мальчишка захрипел и конвульсивно задергался – так, словно пытался вырваться из пут.
Кан Ся взмок. Только теперь он понял, как прав был старик: палач слово держал и казнил каждого строго в меру оплаты, а молодой – Кан Ся запомнил это прекрасно – денег не нашел.
Палач поднял меч снова и снова ударил. Шея хрустнула, как‑то надломилась, обвисшая голова сомнамбулически задергалась, а изо рта молодого хунгуза пошла обильная кровавая пена. Стоящие рядом на коленях хунгузы заволновались, а Кан Ся в ужасе схватился за голову. Это казалось невероятным, но мальчишка еще был жив! И только тогда палач нанес третий, решающий удар.
Кан Ся застонал, отошел от окна и рухнул на дощатые полати. Десятки раз он, как лицо официальное, наблюдал за ходом казней и десятки раз умудрялся не видеть главного! А потом Кан Ся слушал, как головы с деревянным стуком собирают в мешок, и медленно, трудно осознавал, что, кажется, впервые за две недели ареста остался совершенно один.
Полное, абсолютное одиночество и было самым жутким. Камера стала меняться в размерах, а время то ускорялось, то почти останавливалось. Порой Кан Ся даже казалось, что он уже умер, а порой – что определенно сошел с ума. К нему запросто приходил умерший два года назад отец, и они долго разговаривали, а когда где‑то наверху хлопала дверь и призрак исчезал, Кан Ся понимал, что не помнит из разговора с покойником ни слова.
А потом камера открылась, и в нее один за другим вошли шестеро молодых – не более двадцати лет – хунгузов, и за внешней бравадой Кан Ся легко прочитал в их глазах ужас и растерянность.
– Что, дед, – нервно хохотнул один, с самыми Дерзкими глазами, – давно сидишь?
Кан Ся тяжело вздохнул и сокрушенно покачал головой.
– Здесь не это важно… здесь важно, есть ли у тебя деньги.
Молодой напрягся.
– Не для меня, – хрипло пояснил Кан Ся. – Для палача…

* * *

Комендант Благовещенска получил телеграмму от генерал‑губернатора Гродекова в тот самый миг, когда пароход с поручиком Семеновым на борту подходил к причалам далекого Хабаровска. Комендант глянул на часы, досадливо цокнул языком и внимательно перечитал текст секретной телеграммы.
«ПОРУЧИКА СЕМЕНОВА ЗАДЕРЖАТЬ И ДОПРОСИТЬ СО ВСЕМ ТЩАНИЕМ ТЧК МЕСТО ПРОИСШЕСТВИЯ ПРОЧЕСАТЬ ПОВТОРНО ТЧК НАШЕДШЕМУ ДОКУМЕНТЫ ЭКСПЕДИЦИИ ЭНГЕЛЬГАРДТА ДОСРОЧНЫЙ ЧИН ЗПТ ОТПУСК И ДЕНЕЖНУЮ ПРЕМИЮ СТО РУБЛЕЙ ТЧК ГРОДЕКОВ»
Комендант задумался. Послать сотню казаков на китайский берег для повторного прочесывания места нападения на отряд было несложно. Градоначальник Айгуня Шоу Шань всегда был человеком благоразумным, а потому наверняка не станет раздувать из этого внеочередной пограничный конфликт.
«Хотя лучше все‑таки его предупредить», – подумал комендант и повернулся к телефонисту.
– Соедини‑ка меня, братец, с Шоу Шанем. И еще… отправь за моей подписью телеграмму коменданту Хабаровска.
Телефонист обратился в слух.
– Прошу прибывающего пароходом «Архангел Михаил» поручика Семенова арестовать и доставить для допроса в Благовещенск.

* * *

Оставив отряд на перроне, Семенов с превеликой охотой отправился вместе с начальником отряда Павлом Авксентьевичем Загорулько к коменданту.
Они уже узнали от железнодорожников, что Уссурийская дорога в эксплуатацию будет сдана в лучшем случае к середине ноября – строители все еще не прошли самый сложный участок в районе Сихотэ‑Алиня. Однако строительные грузы к перевалу шли, и если умаслить коменданта, можно было договориться о проезде до конца путей, пересечь перевал на лошадях, а там снова сесть на первый же грузовой состав. Любой другой путь в Никольск‑Уссурийский был бы раз в десять длиннее, а главное, дольше.
Однако им не повезло: как сообщил помощник коменданта, сам комендант только что убыл вместе с караулом на прибывший из Благовещенска пароход.
– Лично? – изумился Загорулько. – Господи боже! А что стряслось‑то?
Помощник сделал неприступный вид, но не выдержал и перешел на заговорщицкий шепот:
– Дело государственной важности. Очень важного преступника ловят…
Загорулько поджал губы, скупо, но понимающе кивнул, глянул на часы и повернулся к Семенову:
– Ну что, голубчик, мой опыт подсказывает, что это надолго, а поезд уходит через четверть часа. Попробуем пробиться в эшелон сами.

* * *

Оказаться добровольно запертым в чреве железного дракона Курбан боялся так, как не боялся никогда и ничего в жизни. Однако едва внутри скрылся Семенов, он стиснул стучащие от ужаса зубы и последовал за поручиком; сел у самого входа в «теплушку», и ни угрозы, ни насмешки казаков заставить его сдвинуться с места уже не могли.
А потом дракон дернулся, с визгом заскользил по зловещему железному пути, и Курбан почти потерял сознание. Древняя, столько раз слышанная им от бабушки легенда вдруг ожила и стала явью.

* * *

Это случилось еще на заре сотворения мира из хаоса, когда небо Га и вода Ма еще были слиты в брачных объятиях. Родившаяся от этих объятий земля росла так быстро и выросла такой большой, что совсем скоро отделила отца от матери, заполонив собой весь промежуточный мир.
Много раз тоскующий Отец‑небо соколом‑сунгаром кидался вниз в поисках Матери‑воды, но все время находил только Дочь‑землю. И однажды он все‑таки пролил свое семя в ее набухшее зрелой жизнью лоно.
Земля забеременела, вспучилась каменными горами, и вскоре из отцовского семени выросло могучее Мировое Древо, корнями уходящее в море, а кроной достигающее неба, и от этого тоска супругов друг по другу только усилилась.
Отец‑небо превратился в птицу Гар и в поисках супруги начал летать вокруг Мирового Древа, а Мать‑вода превратилась в змею Map и в поисках мужа поползла вверх по его стволу. Но когда они встретились, то не узнали друг друга в новом обличье, и Отец‑птица начал клевать змею, а Матьзмея – кусать птицу.
Они сражались десять тысяч лет, и кровь Map и семя Гар смешались, и из этой смеси появились их дети – похожие на мать пернатые и крылатые змеи‑драконы Мармары и более схожие с отцом зубастые и чешуйчатые птицы Гаруды.
Не знавшие, кто их отец и мать, они сразу же разделились на два племени и тоже начали сражаться. Но поскольку тело чешуйчатых птиц Гарудов было твердым, а тело пернатых змеев Мармаров мягким, птицы все время побеждали.
От капель пролитого семени и крови Гарудов и Мармаров зацвело и Мировое Древо, но у его детей вместо зубов и когтей были только ветки и листья, а потому они в страхе бежали на западный край земли.
Долго длилась эта битва. Даже у детей и внуков Гарудов и Мармаров успели народиться дети, и они тоже продолжали сражаться, и в конце концов люди‑змеи потерпели поражение и ушли берегом моря на северо‑восток. Им вдогонку были посланы разведчики‑алгончины, но потомки пернатых змей сели на спины тысячи посланных Матерью‑водой морских драконов и скрылись в океане. Верные слову алгончины бросились за ними вплавь и тоже навсегда исчезли в огромных волнах.
Немногие из внуков и правнуков змеи Map, живущих на восточном берегу океана, и внуки дерева, живущие на западе, на берегу другого океана, подчинились внукам Мудрого Неба Гар‑Мазды, и тогда и возникло всемирное государство победившей птицы Гар‑Курбустан. А Будда – писарь Курбустан‑акая, первого и последнего законного наследника Гар‑Мазды, – записал его слова и завещал всем людям жить отныне в мире и согласии.
И вот теперь змей‑дракон снова оживал.
«Так вот о чем пытался меня предупредить БухэНойон…» – сокрушенно качал головой Курбан. Его, заглянувшего в Зеркало Правды, теперь уже не могло сбить с толку то, что дракон возродился закованным в железо и пышущим огнем и дымом. Он знал, что дух может принять любую форму, даже такую, и не понимал только одного: как русские, прямые наследники осененного крылами отца‑Гара Западного Курбустана, не видят, КОГО они выпустили на волю.

* * *

Когда поручик вместе с отрядом добрался до Никольска‑Уссурийского, там царил сущий ад. Все лето возившие на тачках грунт и таскавшие на своих спинах шпалы для Уссурийской дороги китайцы и, чуть в меньшем числе, корейцы теперь, с наступлением холодов, тысячами и тысячами возвращались домой.
Нет, какая‑то их часть все еще работала вдоль практически оконченного железнодорожного полотна. И те, кто остался, так и жили в сплетенных из камыша и обмазанных глиной фанзах, бросая работу и прячась под крышу при каждом осеннем дожде и панически сбегаясь в кучку у конторки начальства при каждом слухе об очередном нападении потревоженных стройкой и вконец обнаглевших уссурийских тигров.
Но большинство, понимая, что теперь до следующей весны работы для них здесь не будет, получало расчет и, уступив рабочие места сахалинским каторжникам да железнодорожному строительному батальону, благоразумно возвращалось на родину – через Владивосток.
Топографическому отряду капитана в отставке Загорулько во Владивосток было не надо. Его путь лежал на северо‑запад, прямо по направлению уже начатой от Никольска новой дороги – через всю Маньчжурию. Однако столкнувшись на станции с потоками грязных, оборванных китайцев, отряд почти мгновенно рассыпался, и теперь Семенов отчаянно вертел головой, боясь лишь одного – отстать.
– Семенов! – окликнули вдруг его. – Ты, что ли?!
Поручик завертел головой еще отчаяннее, но сообразить, кто его окликнул в этом человеческом муравейнике, никак не мог.
– Возле столба стоит, – заботливо тронул поручика за рукав не отстающий от Семенова ни на шаг тунгус и ткнул пальцем вправо.
Поручик повернул голову и обомлел: сквозь толпу к нему пробирался… Гриша, тот самый друг, чей высокопоставленный дядюшка и устроил его пару лет назад в Главный штаб.
– Господи! Гриша?!
– Я, Ванечка, я! – захохотал Гриша и утроил усилия, пробиваясь через гомонящих китайцев. – Ты почему не в Петербурге?
Семенов сглотнул и тут же решил, что всех деталей своего изгнания из Главного штаба рассказывать не станет. Рванулся навстречу, обнял, похлопал по плечам и отодвинул друга от себя.
– А ты что здесь делаешь?
– А я, братец, на границу с Кореей выезжаю, – хохотнул Гриша и сделал страшные глаза. – Только, сам понимаешь, это ужасная военная тайна.
Семенов улыбнулся.
– Понимаю…
– Ты сегодня вечером в Никольске еще будешь? – завертел головой Гриша.
– Мы только завтра в Маньчжурию выезжаем, – кивнул Семенов.
– Тогда сегодня давай ко мне, на огонек, в строительные бараки за дорогой. Придешь?
Семенов охотно кивнул, дружески пожал протянутую руку и поспешил вслед отряду. Если честно, он отчаянно завидовал Грише, пусть и начавшему обычным взводным в далеком чухонском гарнизоне, зато теперь явно выполнявшему почетное и крайне важное для России задание в Корее.
Корея вообще была особенным местом. Еще работая в 3‑м делопроизводстве Азиатской части, Семенов обратил внимание, сколь многие блага может получить и уже получает Россия благодаря правильной работе военных и дипломатов в этой маленькой полувассальной стране.
Главный шаг по внедрению в Корею был сделан не так давно, когда по приказу российского поверенного в делах Вебера 127 русских морячков после короткого боя с элитной самурайской охраной вывели корейского короля из оккупированного японцами дворца и доставили его в русскую дипломатическую миссию.
В считаные дни головы прояпонски настроенных министров, казненных по приказу попавшего под защиту Русской империи Коджона, оказались выставлены на всеобщее обозрение – на кольях. И именно тогда благодарный Коджон выдал России концессию на вырубку приграничных с Китаем лесов. А заодно, не без подсказки Вебера, разрешил России ввести в район лесоповала практически неограниченное количество казачьей «охраны» – генштабисты по этому пункту до сих пор хмельные от счастья ходят.
Но это было только начало. Не прошло и нескольких лет, как русские советники вошли в управление таможенным делом Кореи, и теперь не только экономикой, но и политикой страны мягко, но с огромной пользой руководили русские специалисты. Нет, речи о создании в Корее военно‑морской базы русского флота пока не шло – это был вопрос будущего. Как это ни покажется странным, но в первую очередь корейцы помогли нам управиться с неуправляемым Китаем.
Уже в 1894 году стало ясно, что железную дорогу из Читы во Владивосток лучше провести через Китайскую Маньчжурию: с одной стороны, там равнина – ни хребтов, ни перевалов, а с другой – так выходило на полтысячи верст короче.
Однако Китай сразу же встал в оппозицию; даже старая и безграмотная курительница опия Цыси понимала, что значит присутствие России в Маньчжурии. Тогда и был осознан тот факт, что у России есть лишь один путь сломить упрямство восточного соседа – выступить в роли его спасителя.
Делом занялись лучшие умы Главного штаба и МИДа России. А вскоре в Корее восстал Тонг‑хан, и всегда прислушивавшийся к советам русских дипломатов корейский двор нижайше запросил у могучей Поднебесной империи военной помощи.
Не слушавшая предостережений Ли Хунчжана старая императрица попалась в эту ловушку, как пятилетний ребенок, и ввела в Корею свои войска. Понятно, что Япония вскоре обвинила Пекин в нарушении соглашений и объявила Поднебесной империи войну.
Разумеется, войну Китай проиграл, и, разумеется, настало время, когда пришлось уступать территории и выплачивать контрибуции. Вот тогда на дальневосточной доске и появились несколько новых «шахматных фигур». Россия грамотно объяснила Японии, что она – не сверхдержава, а потому из захваченного Порт‑Артура лучше уйти, а затем устами Витте предложила Ли Хунчжану хороший кредит и военную помощь в обмен на разрешение строительства КВЖД.
И Ли Хунчжан сломался, а поручик Семенов и еще несколько тысяч специалистов выехали в Китай – доводить начатую три года назад «операцию» до логического конца.

* * *

Этим вечером Курбан впервые оставил Семенова в покое, вышел за пределы разбитого экспедицией лагеря, сел на взгорке и до самого заката солнца смотрел, как на глазах возрождается старое, казалось, давно забытое божество.
Вокруг направленной на северо‑запад насыпи бегали с тачками сотни и сотни черных от загара и пыли китайцев, и похожая на гигантскую беременную змею насыпь росла и каждую минуту хоть немного, но сдвигалась вперед. Курбан представил себе, как однажды этот длинный, через всю страну древнего богатыря Манджушри, живот вспухнет, содрогнется в предродовой конвульсии и изрыгнет на белый свет новое, покрытое железом, слизью и кровью божество, и сокрушенно покачал головой.
– Зачем ты допускаешь это, великий Эрликхан? Зачем ты выпустил поверженного твоим отцом Дракона‑Мармара из преисподней?
Властитель ада молчал.
– Я понимаю, – вздохнул Курбан, – ты хочешь отомстить орусам и эдженам за предательство, но ведь они – твои братья. Вас всех вскормила одна грудь!
Он знал, что если спросить божество от чистого сердца, оно обязательно ответит, как бы ни было оно далеко. Прислушался и ничего в ответ не услышал; властитель ада Эрлик‑хан не считал нужным объясняться со смертным.
– А главное, – задумчиво закончил Курбан, – они все когда‑нибудь будут в твоей власти. Разве нет? Так зачем торопить время?

* * *

Военный комендант Никольска получил телеграмму из Хабаровска с неделю назад и отнесся к ней крайне серьезно. Он понимал: если некоего поручика разыскивают по всему Приамурью, да еще по личному указанию Гродекова, значит, совершенное Семеновым преступление действительно выходит за всякие рамки. Поэтому, едва к Никольску Уссурийскому подошел эшелон, битком набитый бегущими от зимы китайцами, мелкими партиями едущих на поселение бывших каторжан, офицерами, инженерами и командированными, он сразу же выслал на поимку господина Семенова усиленный офицерский патруль.
Однако патрульным катастрофически не повезло. Их сразу же едва не снесла орда высыпавших из теплушек китайцев, а когда патрульные сумели вырваться за пределы этого бессмысленно гомонящего живого потока, экспедиции капитана Загорулько уже не было – ни людей, ни лошадей, ни груза.
Надеясь, что Загорулько придет отметиться в комендатуру, патрульные вернулись и узнали, что посыльный от капитана уже заезжал и, судя по его словам, отряд должен был выехать за город – ставить лагерь, но вот куда именно за город, никто не ведал.
В принципе, в комендатуре знали, что экспедиция Загорулько намерена войти в Китай в районе станции Пограничной, и начальник патруля принял единственно верное решение: идти вдоль строящихся путей.
Менее чем через час лагерь был найден. Однако оказалось, что поручик отпросился у начальника экспедиции до утра, а где он может находиться, не знает никто – разве что сопровождавший поручика все это время толмач‑тунгус.
Совершенно взмыленный, злой от череды неудач начальник патруля кинулся искать тунгуса, нашел, но даже после целой серии как перекрестных, так и наводящих вопросов тот так и не сумел вспомнить, ни где конкретно они с поручиком расстались, ни куда тот отправился. А значит, придется ждать до утра, и еще неизвестно, каков будет результат. Если этот Семенов и впрямь такой уж матерый преступник, он может запросто отправиться не в Китай, вместе с экспедицией, а, скажем, во Владивосток, а затем и в Японию.
Пахло полным поражением. Хотя мизерный шанс арестовать поручика еще оставался.

* * *

Когда Курбан увидел, как начальник патруля делит подчиненных на группы, рассылая их по ближайшим ямкам и ложбинам, а затем и сам в паре с ближайшим помощником устраивается на ночь в засаде, он только улыбнулся. Кто‑кто, а уж он‑то знал: там, где подключены такие могущественные силы, как сам Бухэ‑Нойон, все эти детские хитрости помогают не больше, чем оружие без пороха или молитвы без веры.
«Надо бы Семенова стороной провести…» – почему‑то по‑русски подумал Курбан.
Он быстро окинул чистый осенний небосвод взглядом, и в знак одобрения и поддержки небо мгновенно прочертила падающая звезда. И тогда дождавшись, когда казаки в лагере совсем успокоятся и затихнут, а засада, окончательно замерзнув, потеряет всякую бдительность, Курбан закинул за плечо дорожный мешок и тихонько тронулся мимо клюющих длинными носами постовых.

* * *

В заполненном военными новеньком строительном бараке было душно, крепко накурено, но весело. После шестой бутылки смертельно уставшего от нескольких недель беспрерывной дороги, да еще и пришедшего с холода Семенова совсем развезло, и он смеялся почти каждой шутке и восторженно охал над каждой новостью.
– Ты знаешь, что теперь титул корейского короля Коджона – Истинный Хан? – беспрерывно демонстрировал свою осведомленность Гришка.
– Не‑а, – простонародно выдыхал Семенов. – А Корея теперь что – Казанское ханство?
– Не‑е, не Казанское, – хихикал Гришка. – Корея теперь – Великое Ханство Тэ‑Хан. Вообрази!
Поручик пытался вообразить, но быстро признавал свое полное поражение. Представить короля Кореи Великим Ханом не получалось. Ну никак!
«Господи! О чем я думаю?!»
Гришку снова понесло, но поручик Семенов уже сосредоточился и невероятным усилием воли собрал всю свою волю в кулак.
– Я попал в беду, Гриша, – членораздельно произнес он. – Ты понял?
– Помогу, – все еще витая в пьяной эйфории, пообещал Гришка. – А в чем проблема? Досрочный чин задерживают?
Семенов стиснул зубы.
– Меня выгнали из армии, Гриша. Совсем.
– А как же… – тряхнул головой Гришка и вдруг протрезвел. – Стоп! Ты хочешь сказать, что ты здесь – не от Главного штаба?! А что же ты делаешь в отряде Загорулько?!
– Я обычный охранник, Гриша, – досадливо цокнул языком Семенов. – Поручик в отставке. Мне, правда, Энгельгардт обещал помочь, но его убили. И теперь я даже не знаю, как быть.
Гришка посерьезнел.
– За что тебя выгнали?
– Я в адмирала Алексеева врезался на бегу.
Гришка распахнул глаза и вдруг булькнул.
– Нет… что… правда?! – и вдруг захохотал в голос. – Ну, ты даешь! Я думал, ты секретный протокол врагу продал! А ты! В Алексеева! Хо‑хо‑хо!..
– Ничего смешного! – обиделся Семенов.
– Из‑ви‑ни… – булькнув еще два‑три раза, посерьезнел Гришка и вдруг досадливо поморщился. – Знаешь, если честно, Алексеев – это даже серьезнее, чем измена Родине. Нет, я, конечно, попробую помочь… Ты слишком хороший офицер, чтобы из‑за такого г…
– Тс‑с! – одернул его Семенов, и Гришка воровски огляделся по сторонам и перешел на шепот.
– Я пока ничего не обещаю, но… В общем, подожди меня здесь. Я скоро приду.

* * *

Курбан прекрасно запомнил разговор Семенова со своим другом и сообразил, где расположен упомянутый в разговоре барак, довольно быстро. Собственно, уже по яркому электрическому свету, пьяным голосам и оберткам от шоколада было ясно, что здесь не китайские кули живут. Он встал неподалеку от двери, обдумывая, что лучше сказать поручику, чтобы тот сам, по своей воле вернулся в лагерь другой дорогой. Но пока духи‑подсказчики молчали и по‑настоящему хороших мыслей не было.
Дверь барака широко распахнулась, и из нее вдруг вывалился офицер – тот самый, что говорил с Семеновым. Это был знак – определенно.
Офицера вырвало, и он, явно чем‑то недовольный, причем чем‑то только что происшедшим, двинулся прочь от барака и почти сразу же увидел Курбана.
– А ну, иди сюда, узкоглазый! – властно подозвал он его к себе.
Курбан вежливо поклонился и подошел.
– Что, сука, шпионишь?!
Курбан растерялся. В доме православного попа он узнал огромное количество слов, но это было совершенно новым и на слух каким‑то нерусским.
«Шпи‑ониш‑ш‑ш…» – повторил он про себя и тряхнул головой; он совершенно точно никогда не слышал этого слова.
– Что, не понял?! – разъярился офицер и, срывая кипящее в нем зло, влепил тунгусу оплеуху – наотмашь.
Курбан снова тряхнул головой и поднял удивленные глаза. В последний раз его били как раз у попа, тридцать шесть лет назад, но тогда он еще не знал, что следует делать в таких случаях.
– Что вылупился, скотина?! – рявкнул офицер и принялся расстегивать ширинку. – Разбаловали вас эти Семеновы…
Курбан склонил голову и недобро улыбнулся – наслаждение от предчувствия возмездия уже наполнило жаром все его тело. А едва офицер закончил свои дела, Курбан стремительно подошел к нему, мягко и властно схватил за ворот, потянул на себя и легко уложил на землю.
– А‑а‑а?! – только и выдавил офицер и в следующий миг оказался связан по рукам и ногам, словно баран перед закланием.
Курбан рванул белеющую из‑под расстегнутого мундира оруса нижнюю рубашку, скомкал и сунул в удивленно приоткрытый рот. Затем быстро отволок офицера в сторону железнодорожной насыпи, рывком стащил с него так и не застегнутые галифе, а затем и кальсоны, поднял с земли брошенный геодезистами полуметровый деревянный колышек и принялся аккуратно его затачивать – точь‑в‑точь как учила его Курб‑Эджен.
Потому что для того, кто посмел ударить человека царской крови, в Книге Судеб была записана только одна казнь: медленное вколачивание «деревянного хвоста».

* * *

Семенов ждал долго. Сначала он подумал, что Гришка где‑нибудь упал или даже потерялся, и попытался встать и отправиться на помощь, но тут же признал: это нереально. Затем он прислонился головой к стенке барака и на секундочку прикрыл глаза, а когда открыл, то увидел, что в окна барака бьет свет, а сам барак почти пуст.
Семенов подскочил, протер глаза и, на ходу застегивая пуговицы кителя, выбежал во двор. Солнце давно уже стояло над горизонтом, и это означало, что отряд Загорулько, к которому он был приписан, также давно тронулся в путь.
– Черт! – охнул поручик, хлопнул себя по лбу и помчался вдоль разбитой грунтовой дороги – догонять.

* * *

Курбан выполнил ритуал возмездия и очищения с максимальной точностью. Он знал, что когда ставки столь высоки, как сейчас, малейшая небрежность вызывает тяжкие и далеко идущие последствия – сначала в мире духов, а затем и здесь, на земле.
Он выложил из мешка и развесил на ближайшей березе кожаные онгоны оскорбленного вместе с ним рода – все двадцать семь колен, затем три раза по три обратился к духам предков с просьбой вразумить и направить, а затем началось главное. До мельчайших деталей, старательно проговаривая русские слова, он объяснил офицеру, за что его переправляют в нижний мир и что именно ждет его на каждом этапе растянутого на сорок девять дней посмертного пути. И только тогда, с пониманием заглянув в распахнутые, наполненные ужасом и совершенно трезвые глаза, перевернул офицера спиной вверх, подложил ему под живот найденное неподалеку полено, вставил отшлифованный колышек «под хвост» и нанес грамотно подобранным по весу камешком первый и очень осторожный удар. Офицер дернулся.
– Терпи, воин, – недовольно покачал головой Курбан. – Помни, что на тебя сейчас смотрят все твои предки.
Офицер жалобно, по‑детски гукнул и затрясся в беззвучных рыданиях.
Курбан вздохнул. Следовало признать, что этот мужчина, надевая мундир военного человека, принимая присягу и знаки отличия, оказался совершенно не готовым к судьбе воина! И Курбан знал почему: его этому просто не учили… Никто не сказал ему, что воинская повинность – это не только женщины, вино и трепет поверженного врага. И уж точно никто не объяснил, что на всякой войне самое главное событие – твоя собственная смерть, далеко не всегда легкая и быстрая.
Он нанес еще один удар и еще один, и еще, и офицер трясся и рыдал сквозь плотно забитый в рот кляп, и от этого шаман торопился, делал ошибки, по возможности терпеливо их исправлял и снова торопился и ошибался – настолько серьезно, что офицер начал истекать кровью задолго до рассвета! Шаман настолько устал и взопрел, что к утру не выдержал и сорвал с себя и подаренную ему начальником экспедиции теплую ватную куртку и даже рубаху. И вот тогда‑то это и произошло. Добытые у Энгельгардта, лежавшие за рубахой, аккуратно сложенные магические листки с родовой тамгой Орусхана выскользнули, рассыпались и полетели в разные стороны, а едва он попытался схватить самый важный из них – карту, как с его пальца сорвалась капелька офицерской крови.
Курбан оцепенел. Его опыт был слишком обширен и слишком горек, чтобы не понимать: только что сейчас произошло самое страшное – случайная жертва.
Это могло случиться с каждым: нечаянно раздавленная возле алтаря мышь и даже невзначай убитый комар в неподходящем для этого месте и в неподходящее время фактически становились незапланированной жертвой стоящему за алтарем божеству с такими же незапланированными последствиями. И – Великая Мать! – сколь же труден был процесс исправления этих последствий…
Но сегодня все обстояло намного, намного хуже. Потому что кровь приносимого в жертву владыке ада русского офицера только что окропила священную карту совершенно неведомой Курбану земли. Он не знал, ни кто живет на этой земле, ни даже куда шел с этой картой принесенный им в жертву Будде толстый русский начальник. А значит, исправить ошибку было практически невозможно.
Он заметался и, прекрасно понимая, что это уже бесполезно, попытался стереть каплю, но только размазал ее. И тогда он остановился и заставил себя признать, что пора со всем этим заканчивать, и чем быстрее, тем лучше.

* * *

Этой же ночью, ближе к утру, специальный агент Дорф признал, что со всем этим пора заканчивать, а полученное из Берлина задание следует выполнять, и чем быстрее, тем лучше. Он встал из‑за стола, расплатился с официанткой и нетвердой походкой прошел на зады этого с позволения сказать «ресторана». Постучал во вторую справа дверь, а когда ее приоткрыли, сунул в проем тяжелый сверток с деньгами.
– Передашь это Рыжему Пу. Скажешь, можно начинать.
Через два часа, уже на рассвете, шедших на службу в божий храм немецких миссионеров остановили три десятка китайцев. Один, самый главный, подал знак, и священников сбили с ног, принялись топтать, а когда те перестали подавать признаки жизни, китайцы выволокли трупы на площадь перед храмом, уложили на ступеньки и стремительно растворились в узких городских улочках.
А едва из храма выскочили монахи, наблюдавший за происходящим на улице из соседнего дома агент Дорф тяжело и все‑таки не без облегчения вздохнул, прочистил горло и отправился спать. Он знал, что все остальное сделают без него – за это они там в посольстве и жалованье получают.

* * *

Поручик Семенов выскочил из барака, словно угорелый. Уклоняясь от бесчисленных тачек с землей, бегом передвигаемых китайцами, он помчался вдоль еще только насыпаемого участка полотна, но через две сотни метров притормозил. Путь плотно преграждала молчаливая, сплошь черноголовая толпа.
«Черт! Что это? Бунт? – мелькнуло в голове поручика, и он сам же себя подбодрил: – Вперед, офицер!»
Расталкивая крепкими плечами сгрудившихся у края полотна молчаливых китайцев, он продвинулся метров на восемь, когда вдруг заметил краем глаза нечто странное, повернулся и обомлел.
Из насыпи торчали ноги. Точнее, окровавленная и почему‑то обнаженная задняя часть тела и длинные, тоже залитые кровью волосатые ноги со спущенными до щиколоток галифе.
«Русский?»
Семенов протиснулся ближе и замер. Два китайца маленькими штыковыми лопатками осторожно разгребали подмерзший грунт, а еще двое наклонились и попытались выдернуть мертвое тело за ноги; потащили… и толпа охнула и подалась назад.
Поручик сглотнул и мгновенно взмок; он уже знал, кому принадлежат эти пшеничные волосы на испачканном влажной землей затылке.
– Господи Иисусе! – выдохнул он и перевел взгляд ниже.
Между ног его мертвого друга торчал короткий, не более пяди длиной, деревянный колышек.

* * *

Утром 2 ноября 1897 года император Германии Вильгельм II получил долгожданное телеграфное сообщение:
«ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО ВСКЛ СЕГОДНЯ НОЧЬЮ КИТАЕ ЗВЕРСКИ УБИТЫ ДВОЕ НЕМЕЦКИХ МИССИОНЕРОВ ТЧК НАШИМ ПОСОЛЬСТВОМ ПЕКИНЕ ЗАЯВЛЕН ПРОТЕСТ ТЧК КИТАЙСКАЯ СТОРОНА СВОЮ ВИНУ ПРОИСШЕДШЕМ ОТРИЦАЕТ ТЧК КОНСУЛ ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА…»
Вильгельм бросил телеграмму на стол и улыбнулся. Санкцию на захват бухты Циндао он получил от Николая II еще в августе, когда они оба – возбужденные и удовлетворенные – ехали со смотра войск в Петергофе. С этого дня и поныне, почти три месяца подряд, германская эскадра томилась на рейде у Шаньдунского полуострова, и наконец‑то повод для занятия бухты, а затем и всей стратегически важной для Германии области Цзяочжоу появился.
– Начинайте, – кивнул Вильгельм начальнику Генштаба. – И попрошу не мешкать. Теперь это дело – государственной важности…

* * *

Курбан видел, как Семенов ткнулся взглядом в торчащие из насыпи наспех присыпанные землей ноги своего друга, с четверть часа переживая происшедшее, бессмысленно смотрел, как рабочие вытаскивают окоченевшее, испачканное землей тело, грузят его на тачку и везут к зданию конторы, а потом, словно пьяный, двинулся прочь сквозь низкорослую – по плечо – толпу. Но в глазах поручика уже не было ужаса – только недоумение.
Шаман улыбнулся: духи снова сделали все безошибочно.

* * *

Поначалу, едва китайцы повезли труп к зданию конторы, Семенов дернулся было идти с ними, но его тут же словно окатило ледяным душем: Серафима!
От этой мысли поручик как‑то сразу протрезвел и медленно, не без труда осознал, что как свидетель он совершенно бесполезен, а задержат его в военной прокуратуре минимум на три дня. Так что экспедиция уйдет на много верст вперед, а единственный источник денег для оставшейся в Петербурге Серафимы снова прервется.
«Черт… – выдохнул поручик. – Что же это такое?!»
Его словно преследовал злой рок – сначала Энгельгардт, а теперь еще и Гришка! И хотя смерть товарища по училищу была действительно ужасной, поручик никак не мог выбросить из головы главное – четкую связь между попыткой помочь ему восстановиться в Главном штабе и мгновенной смертью того, кто пытается это сделать. Все происходило так, словно кто‑то немыслимо могущественный отчаянно не желал его возвращения в регулярные части русской армии.
Поручик испуганно огляделся по сторонам, так, словно рассчитывал увидеть таинственного недоброжелателя, и, само собой, не увидел никого, кроме толпы мелких и широколицых, возбужденно чирикающих на своем тарабарском языке китайцев.
И тогда он стиснул зубы и, разминувшись с конвоем из комендатуры буквально на пару минут, пошел вперед, вслед за отрядом; шанс нагнать его и, принеся извинения капитану Загорулько, продолжить хорошо оплачиваемое продвижение в Китай у Семенова еще оставался.

* * *

Поручик шел часа полтора, затем его немного подвез казачий пограничный разъезд, а затем он снова шел, и лишь к обеду взмокший и обессиленный Семенов нашел отряд – на привале.
– Где это вы пропадали, голубчик? – весело улыбнулся поручику Загорулько. – Ну, тунгус этот ваш, я понимаю, на охоту ходил, вон какой славный обед нам доставил… А вы?
Семенов ткнулся взглядом в улыбающегося ему толмача. Добыча и впрямь была славной – две молодые маленькие косули.
– И еще, Иван Алексеевич, – вспомнил Загорулько. – Вас добры молодцы из Никольской комендатуры обыскались. Не знаете, чего они от вас хотели?
Семенов охнул, да так и остался с раскрытым ртом. Он снова упустил свой шанс!
– Так чего им было надо? – напомнил о себе Загорулько.
– Это, скорее всего, ответ на рапорт Энгельгардта подошел. О моем восстановлении в Главном штабе, – убито произнес Семенов. – А я – дуррак! – вместо того, чтобы с отрядом оставаться, вино жрал!
Загорулько криво усмехнулся куда‑то вбок.
– Только не рассчитывайте, что я вас еще раз отпущу. Хватит с меня, и так каждая шашка на учете, а послезавтра уже в Китае будем.
Поручик лишь сокрушенно покачал головой. Это он и сам понимал.

* * *

Узнав о захвате бухты Киао‑Чао, или, как ее называют в Европе, Циндао, немцами, Ли Хунчжан первым делом послал запрос в германское посольство. И ответ пришел мгновенно: посол Его Величества Вильгельма II, нимало не смущаясь, разъяснял Его Превосходительству, что поскольку Китай не сумел защитить подданных Его Величества Вильгельма II, Германия намерена самостоятельно осуществить заслуженное китайцами возмездие и наказать всех виновных в подлом и зверском убийстве германских миссионеров – кто бы они ни были.
Ли Хунчжану стало плохо. Он уже представлял себе, как на это отреагирует Старая Будда. Сама совершившая немало роковых ошибок, Цыси не прощала своим подданным ровным счетом ничего.
«Русские! Вот кто должен помочь! – подумал Ли Хунчжан. – Как же вовремя мы согласились на эту дорогу!»
Нет, он понимал, что портить отношения со своим основным союзником в Европе Россия не станет, но надавить она могла, тем более что военный союз между Россией и Китаем был все‑таки заключен.
Он сразу послал своего помощника в русскую дипломатическую миссию, однако прошел час, а затем и второй, а ответа все не было. И лишь спустя четыре часа взмыленный, как беговая лошадь, посланник вернулся и доложил, что русский посол долго не находил времени для аудиенции, а затем сказал, что не имеет на этот счет указаний из Петербурга.
– И все?! – изумился слывущий русофилом самый влиятельный сановник Поднебесной.
– Все, – кивнул мокрый от пота и бледный, как сама смерть, посыльный.
«Им нужно время, – понял Ли Хунчжан. – Это слишком серьезный вопрос…»

* * *

Экстренную депешу из Министерства иностранных дел его главе графу Муравьеву принесли прямо на заседание чумной комиссии. Граф быстро пробежал ее глазами, нервно улыбнулся и протянул депешу министру финансов Витте.
– Прочтите, Сергей Юльевич, это и вас касается.
Витте принял депешу, вчитался и обмер; в ней сообщалось о занятии бухты Циндао (Киао‑Чао) военной немецкой эскадрой.
– Надеюсь, что это ненадолго, – поджал он губы и вернул телеграмму Муравьеву.
– А если нет? – испытующе посмотрел на главного финансиста России Муравьев.
– Тогда нам придется заставить их покинуть этот порт, – покачал головой Витте. – Уж вы‑то должны это понимать.
Муравьев молча сложил телеграмму вдвое и ничего не ответил, а через несколько дней министры получили его записку, и свою позицию граф изложил в записке с военной прямотой: то, что немцы заняли Циндао, создало для нас благоприятнейший случай также занять один из китайских портов; лучше, если Порт‑Артур или рядом находящийся Далянвань. А потом Его Величество Николай II пригласил министров прибыть в заседание для обсуждения этой записки.
– А вы что скажете, Сергей Юльевич? – заинтересованно наклонил голову Николай II, когда выслушал Муравьева.
– Ваше Величество, – поднялся со стула Витте. – Мы ведь сами провозгласили принцип неприкосновенности Китая. Только на основании этого принципа мы и заставили Японию покинуть Ляодунский полуостров, в том числе Порт‑Артур и Далянвань! Более того, мы сами предложили Китаю оборонительный союз и обязались защищать его земли.
– Но только от Японии! – занервничал Муравьев. – Не передергивайте, Сергей Юльевич!
Витте прикусил губу, но отреагировать на выпад не счел нужным.
– Ваше Величество, я считаю подобного рода захват мерой возмутительной, – глядя прямо в лицо монарху, продолжил он. – Не к лицу России поступаться своим словом и предавать союзников. Не к лицу…
Николай II помрачнел, но прерывать Витте не стал.
– А кроме того, у нас превосходные отношения с Китаем, и мы уже начали постройку Восточно‑Китайской дороги, – с напором продолжил Витте. – А захват нами портов несомненно заставит Китай ненавидеть нас, и тогда нам придется соединять Восточно‑Китайскую дорогу еще и с Порт‑Артуром – чтобы хоть как‑нибудь обеспечить прочность владения этими пунктами!
– Вот и прекрасно! – снова не выдержал Муравьев. – А на что еще и нужна Восточно‑Китайская дорога?
– А… действительно, Сергей Юльевич, почему бы и не присоединить Порт‑Артур к нашей дороге? – заинтересовался император.
– Юг Китая – это не север, – покачал головой Витте, – на севере у дороги противников нет и еще лет сто не будет – там одни кочевники да охотники живут, а вот на юге Маньчжурии – Мукден – родина императорского дома. При таком варианте строительства возможны самые серьезные осложнения и самые для нас плачевные результаты.
Император посерьезнел, дослушал выступления министров до конца, но никто ничего нового к сказанному не добавил, и только морской министр прямо заявил, что обе эти бухты для военных целей непригодны и что гораздо удобнее иметь русский порт где‑нибудь на берегу Кореи, поближе к открытому Тихому океану.

* * *

Его Величество Николай II был в затруднении. Первый проект присоединения Китая, Монголии и Тибета к Российской империи был представлен его отцу Александру III еще в 1893 году. Лекарь‑бурят Жамсаран Бадмаев предложил создать из монголов и тибетцев армию, которая свергнет маньчжурскую династию Цин и установит в Поднебесной власть буддийских жрецов.
Бадмаев был свято убежден, что жрецы немедленно присягнут Александру III, поскольку тот является идеалом государя для всех народов азиатского Востока. А поскольку по восточным поверьям белый царь – воплощение богини Дара‑Эхе, ему само Небо велело защищать Поднебесную от японцев и европейцев и строить при помощи трудолюбивых китайцев русские железные дороги и русские военно‑морские базы. В общем, авантюра чистой воды.
Куда как более реалистичным виделся Николаю II подход статс‑секретаря двора Александра Безобразова – частный капитал в соединении с военной силой.
Лучше всего эта схема должна была сработать в Корее, где Безобразов уже имел 100% акций Лесо‑экспортного товарищества реки Ялу с правом эксплуатации корейских лесов в течение 99 лет. Ни имущественных, ни дипломатических претензий к такому частному лицу у японцев быть не могло в принципе. А между тем за пять‑шесть лет под видом охраны концессии можно было ввести в Корею столько войск, сколько нужно, чтобы удержать эту страну – с ее угодьями, городами и превосходными бухтами – в составе России навечно.
Такой подход – вопреки возражениям прекраснодушного Витте – планировался и в Китае. Строим дорогу, понемногу вводя войска Охранной стражи, а там и для остального повод найдется. Просто и прагматично…
Однако захват немцами бухты Циндао несколько ускорил события, и теперь Николай II разрывался между желанием как можно быстрее решить «китайский вопрос» и необходимостью прислушиваться к мнению главного финансиста страны Витте. В том, что Россия к подобным действиям не вполне готова и последствия захвата ударят по стране больнее, чем хотелось бы, Витте был, безусловно, прав.

* * *

Уже этим вечером министр иностранных дел России граф Муравьев знал, что Витте окончательно проиграл, а значит, пора действовать. А еще через день граф получил отчетливо отдающее паникой требование китайской стороны осуществить союзнический договор и помочь выдворить немецкую эскадру и уже успевший высадиться десант с территории захваченной китайской области.
Михаил Николаевич лукаво улыбнулся: вот теперь все пошло как по нотам. Потому что, посоветовав Его Величеству принять предложение Вильгельма – разрешить Германии захват китайской бухты Циндао, – Муравьев не просто понимал, чем это закончится, он просчитал каждый ход. Более того, эту дипломатическую партию граф собирался отыграть «черными».
Он знал, что теперь от китайцев сплошной чередой пойдут именно такие панические послания, на что чиновники МИДа России начнут уклончиво говорить, что не все так просто и что нам ссориться с Германией – чуть ли не единственным союзником в Европе – как‑то не с руки…
Тогда китайцы усилят напор и начнут намекать на возможное замораживание строительства КВЖД, которое и началось‑то исключительно благодаря обещанию военной помощи.
«И вот тогда мы испугаемся, – потешно поднял брови Муравьев, – и скажем, что у нас в этом районе недостаточно военно‑морских сил…»
Естественно, что китайцы сразу же поймают нас на беззастенчивой лжи. А затем торжествующе ткнут нас носом в курсирующую неподалеку эскадру контр‑адмирала Дубасова и буквально навяжут нам разрешение войти в их территориальные воды – сами!
Граф самодовольно хохотнул: эта часть плана нравилась ему более всего.
К тому времени нашему посланнику в Китае Павлову уже разъяснят, что служба его работает из рук вон плохо; никаких сведений об активизации сил мировых держав в китайской акватории почти не поступает. И вот результат: Германия нарушила суверенитет дружественного нам Китая, а мы узнали об этом последними!
Муравьев улыбнулся. Он уже предвидел, как насмерть перепуганный Павлов мгновенно засыплет МИД телеграммами одна страшнее другой – и об активизации британского флота, и о происках португальцев, и все в таком духе. Вкупе с почти навязанным китайской стороной разрешением на присутствие военно‑морских сил России в их акватории этого вполне хватит и чтобы высадить десант, и чтобы нейтрализовать прекраснодушных мечтателей типа Витте.
«А потом мы войдем в Порт‑Артур и останемся там до тех пор, пока последний немецкий солдат не покинет территорию дружественного Китая…»
Муравьев самодовольно рассмеялся: кто‑кто, а уж он‑то, сам и посоветовавший Вильгельму занять Циндао при первом удобном случае, знал: немцы из этой бухты уже не уйдут никогда.

* * *

С того самого дня, как он случайно пролил каплю жертвенной крови на священную карту, Курбан не спал ни единой ночи. Едва наступала темнота, как на него обрушивались сонмы духов – застрявших в безвременье почти обезумевших от усталости и жажды вечного покоя воинов Хунгуз‑хана, мирнадов безобидных, промышляющих мелкими услугами демонов, эдженов озер и рек… Все это выглядело так, словно кто‑то взломал плотину между мирами и все живое и неживое хлынуло сюда, в срединный мир.
Курбан совершенно изнемог, пытаясь избавиться от постоянного «второго зрения», но ничто не помогало – ни бабушкины травы, ни маковый отвар, ни тем более опиум и смирна. И только БухэНойон все чаще и чаще подавал своему шаману явные знаки одобрения – огромным, перегородившим дорогу всему отряду красновато‑красным быком, стадом пятнистых телят, а то и лично в тот короткий миг, когда солнце падает за край земли.
А потом он получил такой знак, о котором не смел и мечтать.
Отряд как раз приблизился к хребту Чжангуанцайлин, причем, вопреки совету Курбана, Загорулько решил свернуть с проторенной дороги и оценить проходы в южном направлении, в сторону Гирина – главного арсенала Поднебесной. А едва отряд углубился в небольшую узкую лощину, как сверху со всех сторон защелкали усиленные звонким эхом винтовочные затворы.
– Хунгузы, – констатировал Курбан и, подавая пример остальным, размашисто перекрестился.
– А чего они хотят? – запаниковал Загорулько.
– Оружие, – сжал губы Курбан, и вот тогда креститься начали все, потому что забрать оружие у казака можно, только когда он умер.
– Эй, аньда! – крикнули сверху по‑монгольски. – А ты чего к орусам пристроился?
– Я с тобой под одно одеяло не ложился! – отрезал Курбан. – Аньдой не зови!
Сверху раскатисто, многоголосо захохотали, и горы умножили хохот в тысячи раз, так что лошади начали ржать и подыматься на дыбы.
– Чего они говорят? – заволновались казаки. – Эй, толмач! Переводи!
Но Курбан даже не повернул головы.
– Ты, я вижу, смерти не боишься, – вклинился в смех густой, сильный голос.
– Все в мешке будем, – парировал Курбан. Горы снова отозвались хохотом, потому что и это была чистая правда. Не видевших, как китайский палач складывает головы хунгузов в мешок, словно капусту, здесь не было.
– Скажи длинноносым, чтобы стояли смирно, – снова прорвался сквозь хохот все тот же голос. – Я с ними говорить буду.
– Что он сказал? – процедил сквозь стиснутые зубы подъехавший сбоку Семенов. – Ну?!
Курбан успокаивающе потрепал свою лошадь по гриве.
– Хунгуз говорить хочет. Сейчас спустится.
Казаки заволновались, загремели оружием, и Загорулько поднял руку.
– Спокойно, ребята… Что вы, как дети, право слово… Слышали же, люди поговорить хотят.
Курбан подавил саркастическую улыбку. На месте начальника отряда он бы хунгузам не доверял. А потом ветви молодого кедрача у тропы вдруг дрогнули, и к отряду выехали трое – монгол в огромной лисьей шапке и два китайца в потрепанных солдатских балахонах. Курбан удивился – обычно беглые китайские солдаты прибивались только к своим, но тут же собрался в комок и отбросил все лишние мысли. Он знал: сейчас будет разговор о цене за проход по этой территории, а по сути, о цене, которую готов заплатить отряд за свои жизни.
– Скажи им сразу: деньги мне не нужны, – презрительно скривился монгол.
– Он сказал, что деньги отбирать не будет, – удивленно перевел Курбан и быстро оглядел русских. Казаки сидели в седлах так напряженно, словно от степени прямоты их спин зависела их собственная жизнь.
– А что им надо? – старательно скрывая нервную дрожь, выдавил Загорулько.
– А что тебе надо? – перевел Курбан.
– Я хочу знать, правда ли, что русские хотят построить свою дьявольскую дорогу на нашей земле, – с вызовом поинтересовался монгол.
Курбан перевел.
– Скажи им, что наш царь договорился с Ее Величеством китайской императрицей, – сглотнул начальник отряда.
– Русские договорились с Орхидеей, – назвал, императрицу истинным, безо всяких титулов, именем Курбан.
– С этой старой шлюхой?! – возмутился монгол и повернулся назад, к своим. – Вы слышали?! Она отдала нашу землю орусам!
Горы отозвались возмущенным рокотом.
– Это не навсегда, – попытался объяснить суть дела Загорулько. – Речь идет о взаимовыгодной аренде…
– Убить их! – зарокотали горы, и Курбан уже видел: требование русские понимают и без перевода.
И тогда он поднял руку.
– Ты сказал, что это земля хунгузов?
– Всегда так было, – гордо выпятил подбородок монгол.
И тогда Курбан сунул руку за пазуху и вытащил бабушкин амулет.
– Клянусь честью моей семьи, вся эта земля принадлежит мне, – веско произнес он и подъехал поближе – так, чтобы потомок Хунгуз‑хана мог рассмотреть семейную реликвию.
– Гурбельджин? – охнул монгол. – Ты из рода Гурбельджин?!
– У тебя хорошие глаза, – констатировал Курбан.
Чующие, что вся их судьба болтается на волоске, русские напряженно ждали, а монгол все никак не мог поверить своим глазам.
– Ты не можешь быть хозяином этой земли, – вдруг усмехнулся он. – И ты сам знаешь почему.
– Хочешь убедиться, что могу? – возразил Курбан, пришпорил лошадь и подъехал совсем близко.
Не слезая с коня, он расстегнул ватную куртку, задрал рубаху до подбородка, развязал шнурок на широких штанах и приспустил их до самого седла. И тогда китайцы растерянно переглянулись, а монгол побледнел и склонил голову.
– Прошу прощения, Ваше Величество.

* * *

Все это было похоже на сон: только что хотевшие, да и вполне способные перестрелять их всех бандиты тихо, без единого слова растаяли в зарослях молодого кедрача, и как только звуки копыт их маленьких мохнатых лошадей окончательно стихли, пошел снег.
Огромные белые хлопья полетели на черную мокрую землю, и в считаные секунды она вся стала пронзительно белой.
– Что ты ему сказал? – с немыслимым облегчением выдохнул Семенов.
– Что он им сказал? – загомонили казаки. – Что… что… что им… сказал?..
– Правду, – усмехнулся Курбан и туго затянул шнурок на штанах. – Они ведь здесь – почти все – от Хунгуз‑хана род ведут.
– От Чингисхана? – на китайский манер исказил имя полководца подъехавший Загорулько.
Толмач кивнул.
– Дикие люди. Но старый закон помнят.
Так ничего и не понявшие казаки, не теряя времени, пришпорили лошадей, чтобы как можно быстрее вырваться из этого жуткого и опасного – случись драться – места. И только Семенова услышанное зацепило.
– Ты хочешь сказать, они помнят самого Чингисхана? – повернулся он к этому странному тунгусу.
– Они – его кровь, – пожал плечами Курбан.
– А ты?
– Я – нет, – презрительно скривился толмач. Семенов растерялся. Он привык считать, что здесь, всего‑то в полутысяче верст от Халха‑Монголии, Чингисхана почитают все – вплоть до обожествления.
– Но ты же о нем тоже знаешь? – заинтересовался он. – Расскажи.
Курбан горько усмехнулся и покачал головой.
– Он не стоит памяти, ваше превосходительство.

* * *

Курбан и впрямь считал, что Хунгуз‑хан не стоит памяти, хотя именно с этим человеком всего теснее и всего больнее была связана история его собственного народа.
Когда‑то это знал каждый житель земли богатыря Манджушри, но теперь лишь немногие помнили, что в те давние времена родство у здешних племен шло по матери и жених, пройдя ряд непростых испытаний, переходил в род невесты – если, конечно, мужчины рода невесты сочтут его достойным побратимства.
Поэтому отцу будущего «властелина вселенной» несказанно повезло, когда сильный и богатый род Алан, ведущий свое начало от самого Ата‑Улана, принял его к себе в качестве нового мужа одной из вдов. Собственно, только поэтому Темуч‑Эджен – или, как называли его китайцы, Темучжин – и получил право зваться этим славным именем угодий рода своей матери – «Исток трех Эдженов».
И уже тогда, в самом начале, стало ясно, что Аланы пригрели у теплой материнской груди племя змеи. Темучжин начал жизнь с немыслимого преступления: дождавшись, когда оба его единоутробных брата останутся без оружия, он припомнил им детские обиды, вызвал на ссору, расчетливо расстрелял из лука и стал старшим сыном в роду.
Темучжина не казнили лишь потому, что в нем текла та же кровь, что и в убитых им братьях, – священная кровь одной из женщин рода Алан. Великое небо, как же горевала мать! Но сердце – не камень, и она стала заботиться о тех, кто остался, а о непутевом Темучжине даже более других. Сосватала сына за девушку из сильного рода Борте, и снова Темучжин разбил ее сердце – попал за преступление в колодки – на долгих одиннадцать лет.
Понятно, что женщина из рода Борте не могла, да и не хотела ждать неудачливого колодника, и когда ее бывший муж вернулся, она уже воспитывала сына – Джучи. И вот на его жизнь Темучжин посягнуть побоялся – род Борте отомстил бы чужому по крови колоднику без малейших колебаний.
С той поры Джучи и стал главной занозой в черном сердце Темучжина, и лишь спустя много лет, когда Джучи вырос и мог по все тем же законам крови претендовать на куда более высокое, чем у приемного отца, положение в роду, Темучжин отыскал выход.
Решение было весьма эффективным; он просто заявил, что Джучи рожден от него, и этим сразу же сбросил большего, чем он сам, пасынка на один уровень со своими детьми. Многие знали, что это ложь, но связываться с мелочным и мстительным Темучжином к тому времени уже не рисковал никто.
Пожалуй, именно тогда Темучжин и понял, что для успеха вовсе не нужно исполнять законы родового братства; главное, делать вид, что ты их исполняешь, а еще лучше – уметь ими манипулировать. И первым делом он напросился в аньды к своему самому опасному, не раз бившему его в бою противнику – Чжамухе.
Обряд братания прошел по всем правилам. В знак любви и верности Темучжин опоясал Чжамуху золотым поясом и позволил надеть на себя точно такой же. А затем на южном склоне Хулдахаркуна, что находится в урочище Хорхонах‑чжубур, они устроили пир по случаю побратимства, плясали и веселились, а ночью, по обычаю, легли под одно одеяло и, не нуждаясь ни в женщинах, ни в козах, провели в любви и согласии один год и еще половину другого. По крайней мере, именно так это выглядело со стороны…
Но только со стороны.
Много лет шаг за шагом Темучжин при каждом удобном случае будет изводить род Чжамухи – его главную силу и опору, а однажды убьет и своего аньду. Нет, он не будет так глуп, чтобы пошатнуть свое положение пролитием крови побратима, – по его приказу Чжамуху удавят – бескровно.
На повторном братоубийстве Темучжин не остановился. Первым из монголов осознав, какой огромной силой может стать хорошо просчитанный брак или побратимство, Темучжин для начала удачно переженил своих младших братьев, а затем и сам вошел – где в качестве жениха, где в качестве аньды – в десятки степных родов, проходя все положенные обряды и становясь для каждого мужчины рода братом. Великая Мать! Как же они были наивны. Никто и подумать не мог, что однажды Темучжин воспользуется священным правом обретенного родства и погонит их умирать для своей пользы.
А потом наступил миг, когда он заставил стариков присвоить ему звание Хунгуз‑хана – правителя «гуза» – всего родового союза Хун, решил, что может все, и посягнул на самое святое – на великий союз трех народов – Уч‑Курбустан.
Боги немедленно наказали его, и ненасытный преступник умер самой позорной для всякого, кто считает себя мужчиной, смертью. Но он успел‑таки пустить яд жадности и склок в самое сердце великого союза. Вот тогда‑то все и рухнуло – в считаные годы.

* * *

Когда Цыси узнала о неслыханной дерзости своего германского вассала Вильгельма, она едва не даровала Ли Хунчжану «целое тело» – право на казнь без расчленения.
– Как он посмел?! – закричала она. – Нет! Как ТЫ посмел прийти ко мне с такой вестью?!
– Милостивая и Лучезарная спрашивает тебя, Ли Хунчжан, – в третьем лице пересказал слова императрицы бледный от ужаса евнух, – как ты посмел прийти к ней с такой вестью.
Стоящий на коленях самый влиятельный сановник страны медленно приподнял голову.
– Я не решаюсь скрывать от Милостивой и Лучезарной ничего, – хрипло выдавил он. – Это неразумно и бесполезно: Мудрая Повелительница Поднебесной все равно все узнает.
Цыси гневно пыхнула и протянула руку. Второй евнух мгновенно подал ей сигарету и поднес огня.
– Ты старая хитрая лиса, Ли Хунчжан, – все еще полыхая гневом, произнесла она, – но и старая лиса попадает в капкан.
Евнух повернулся к коленопреклоненному сановнику и повторил все слово в слово.
– Десятитысячелетняя Будда всегда права, – покорно склонил голову Ли Хунчжан. – Поэтому я и потребовал от русских исполнения их воинской повинности перед Поднебесной.
Цыси обомлела, и в ее глазах мгновенно зажегся интерес.
– Ты заставил их воевать с немцами?
– Еще нет, Милостивая и Лучезарная. Русские тоже хитры, но я их уже поймал на лжи и заставил признать, что русский флот вполне может прийти на защиту рубежей Поднебесной.
Цыси жадно затянулась, выпустила дым через ноздри и вернула сигарету евнуху.
– Скажи русским, пусть они будут благоразумны и не пытаются обмануть Старую Будду. – Императрица задумалась и вдруг вспомнила: – Кстати, а те дары, что русские передали нам для жалованья японцам, они пришли в нашу казну?
Цыси по традиции не употребляла ни слова «заем», ни тем более слова «контрибуция» – в Поднебесной могли быть только «дары» варваров‑вассалов и – соответственно – высочайшее им «жалованье».
– Большая часть пришла и уже милостиво пожалована японцам, – решился поднять глаза, не рискуя потерять голову, Ли Хунчжан.
– Что ж… – повеселела Цыси. – Русские неплохо служат Старой Будде. Надо будет отметить их заслуги в нашем указе. А ты можешь идти.
Ли Хунчжан с облегчением выдохнул и, не поворачиваясь к Старой Будде спиной, попятился к выходу. Он сегодня практически не рассчитывал остаться в живых.

* * *

Когда на казнь увели следующую партию хунгузов, а его снова не тронули, Кан Ся как проснулся. Он вдруг поверил, что у него есть шанс остаться в живых и вырваться на волю, мизерный, но есть! Это тем более казалось возможным потому, что начальник тюрьмы никогда не был ему врагом; конфликты – да, случались, но враждовать они не враждовали никогда.
Поэтому при очередном обходе Кан Ся попросил у начальника тюрьмы бумагу, кисточку и чернил, написал короткое страстное письмо и впервые за все время ареста согласился на свидание с женой. Терпеливо дождался момента, когда она обретет дар речи, а затем перестанет охать над его худобой и сединой, и сунул письмо.
– Перешли это в Пекин. Там написано, для кого.
И стоящий в карауле сержант Ли старательно делал вид, что ничего не слышит. А потом Кан Ся снова вернулся в камеру и только тогда понял, как он боится, что письмо не успеет дойти. Пожалуй, любой хунгуз, идущий на казнь с гордо поднятой головой, был в этот момент счастливее его – просто потому, что ни на что не надеялся.

* * *

С той самой поры, как он договорился с хунгузами, Курбана зауважали настолько, что даже приглашали в числе первых к котлу! И только Бухэ‑Нойон что ни день становился все жестче и требовательнее к своему шаману, и даже днем, куда бы Курбан ни посмотрел, он везде видел то клочок огненной шерсти, то старый, присыпанный снегом рогатый бычий череп. А потом приходила ночь, и шаман целиком попадал под власть первого помощника владыки преисподней.
Человек‑Бык постоянно чего‑то требовал – то исполнения особого обряда в честь своей матушки, то воздания вовсе не положенных ему по родовой принадлежности почестей. И чем большего он жаждал, тем сумбурнее и невнятнее становились его требования. Как следствие, тем хуже Курбан его понимал и тем раздражительнее и настойчивее становилось божество.
Курбан терпел, сколько мог, – отделиться от идущего по безлюдной снежной пустыне отряда для полноценного общения с Бухэ‑Нойоном было немыслимо. Но однажды, когда налетел настоящий, редкий в этих местах буран и экспедиция более полутора суток была вынуждена выжидать, спрятавшись от снега и пронизывающего ветра в брошенной фанзе, шаман решился выяснить все и до конца.
Он оставил жмущийся к огню отряд и ушел в пустой, без крыши и ворот, наполовину занесенный снегом сарай; стылыми руками вытащил из мешка все необходимые травы и порошки и составил специальную, для особых случаев смесь.
Бабушка предупреждала его, что прибегать к этой смеси без крайней нужды не стоит просто потому, что действие ее непредсказуемо и можно запросто перейти в царство Эрлик‑хана до срока, но он уже настолько устал, что порой даже не понимал, жив он или мертв.
Курбан тщательно набил смесью трубку, секунду поколебался, а затем восславил Великую Мать и жадно затянулся.
Видения хлынули сразу единым, все сметающим потоком. Какие‑то безоружные люди тысячами и тысячами шли на верную смерть; какие‑то корабли наперегонки рвались куда‑то за край земли, тщась добыть то ли славу, то ли погибель. А потом он увидел мириады железных птиц, с ревом пикирующих прямо на него с небосвода, и сердце Курбана прыгнуло и замерло.
Он повалился лицом в снег, успев подумать только одно: произошла какая‑то ошибка и он не может уходить вниз, к Эрлику, вот так, даже не узнав своего предназначения, и тут руки его дрогнули и уперлись в обледенелую землю – сами по себе.
Курбан изумился. Нет, ему частенько приходилось наблюдать, как его конечности двигаются помимо его воли, но он еще никогда не видел, чтобы они действовали так осмысленно! Курбан растерянно перевел взгляд на живущие своей собственной жизнью руки и обмер. Из его рукавов торчали покрытые густой красновато‑рыжей шерстью мощные руки Бухэ‑Нойона.
Он хотел по привычке, прогоняя ненужное наваждение, тряхнуть головой, и не сумел. Хуже того, тело – опять‑таки само по себе – поднялось и вразвалку, тяжело дыша, так, словно весило вчетверо, а то и впятеро больше, прямо по сугробам отправилось к занятой русскими фанзе.

* * *

Дальнейшее Курбан запомнил смутно, невнятными, лишенными взаимосвязи обрывками: чье‑то удивленное бледное лицо, беззащитное горло, зажатый тяжелой мохнатой ручищей рот и кровь, очень много крови. А потом вдруг его сознание прояснилось, и Курбан с удивлением увидел, что сидит на том же самом месте, а его окровавленная, но самого обычного размера пятерня по‑хозяйски накрывает священную карту – как раз там, где были нарисованы несколько странных, хищных, продолговатых пароходов.

* * *

Весть о том, что русская эскадра контр‑адмирала Дубасова уже собралась на рейде, привела китайский императорский двор в состояние праздничной эйфории. Радостные евнухи встречали во Дворце Гуманности и Долголетия приглашенных поздравить императрицу с этой дипломатической победой, гостей и придворных. Те, в свою очередь, трижды преклоняли колени перед Старой Буддой, отвешивали по девять земных поклонов, принимали у евнухов искусно выточенные из нефрита жуи, а затем с таким же патриотическим воодушевлением вручали фаллические символы долголетия и счастья императрице – естественно, не лично, а через главного евнуха.
– Милосердная и Лучезарная Тысячелетняя Будда снова явила миру свой особый дар управления варварами, – наперебой скворчали придворные, – и теперь одни варвары перебьют других, а в Поднебесной снова воцарится гармония и покой.
– Я слышала, что губернатор нашей германской провинции Вильгельм уже испугался и даже попросил прощения, – украдкой сообщали одна другой фрейлины, – а русский адмирал Дубасов распорядился заковать этого бунтовщика в колодки и собирается лично привезти его на суд Тысячелетней Госпожи!
А потом появился Ли Хунчжан, и все замерли.
– Говори, – приказала упавшему на колени сановнику Цыси.
– Говори, Ли Хунчжан, – с воодушевлением продублировал приказ императрицы главный евнух.
Ли Хунчжан поднял глаза.
– Посол Вашего Величества в Петербурге и Берлине Сюн Кинг Шен выяснил, что русские все это время блефовали… – сглотнув, тихо, но внятно произнес он.
Лицо Цыси на мгновение – не более – приняло растерянное выражение.
– Они не собираются прогонять немцев? Но ведь их флот уже стоит на рейде у Порт‑Артура… Объясни!
Ли Хунчжан прикусил губу, некоторое время собирался с духом и все‑таки решился:
– Они требуют… гм… нижайше просят Ваше Величество разрешить им аренду Порт‑Артура и южной части Ляодунского полуострова. Для этого они и послали свой флот.
Лицо императрицы окаменело.
– Плохой слуга не может рассчитывать на вознаграждение, – лишь с огромным трудом удержав готовый прорваться наружу гнев, проговорила она. – Иди, Ли Хунчжан, и распорядись выдворить из Поднебесной и тех и других. А если не сумеешь… – Цыси недобро улыбнулась. – Ты понимаешь меня, Ли Хунчжан…
Сановник низко склонился, привстал и на дрожащих ногах попятился к дверям. Вывалился за пределы зала и, обливаясь потом, оперся спиной о стену.
Без собственного флота он не смог бы выдворить за пределы Китая даже стадо дельфинов, а деньги, ассигнованные на строительство флота, были целиком потрачены главой адмиралтейства великим князем Чунем на дворец для Лучезарной – из белого мрамора, в форме пришвартованного к берегу титанических размеров колесного парохода.
«Придется идти на поклон к главному евнуху, – признал Ли Хунчжан, – иначе головы не сносить…» Он уже неоднократно платил главному евнуху императрицы – просто чтобы тот поддерживал его положение при дворе. Когда‑то Ли Хунчжан и вовсе почти целиком, порция за порцией, передал евнуху колоссальную взятку, которую получил от русских за подписание разрешения на строительство КВЖД, но не пожалел об этом ни разу. Только благодаря заступничеству главного евнуха двора Ли Хунчжан и оставался жив при каждом очередном повороте истории. И вот теперь главный сановник империи снова нуждался в поддержке кастрированного царедворца. В этом бабьем царстве слово евнуха могло стоить многого, а уж головы – в первую очередь.

* * *

Давно уже Сергей Юльевич Витте не был так близко к краху всех своих дальневосточных идей. Ему стоило неимоверных усилий убедить китайцев в обоюдовыгодном характере строительства дороги. Он подключил все свои связи, чтобы преодолеть косность доморощенной оппозиции проекту. Он просчитал все: как прямые выгоды от освоения новых золотоносных месторождений и серебряных рудников, рыбной ловли и лесозаготовок, так и грядущие прибыли Русско‑Китайского банка. Дешевая рабочая сила Поднебесной и экономический гений русского купечества, объединившись, могли сотворить настоящее чудо!
Был момент, когда Витте даже начал всерьез подумывать о возможностях прочного и долговременного союза с Китаем! Он знал, что это непросто, но так же очевидно было и другое: осуществись такой союз, и Европе – всей! – придется навсегда забыть о своих планах на азиатском побережье.
И вот теперь колоссальные усилия, потраченные им на то, чтобы убедить царя не рассматривать Китай как потенциальную второстепенную колонию, шли прахом. Едва дела пошли на лад, как русская эскадра встала на рейде Порт‑Артура.
В смысле военном Порт‑Артур никуда не годился, о чем не без раздражения доложил Муравьеву сам контр‑адмирал Дубасов. Но, что еще хуже, ни министр иностранных дел, ни жаждущий превзойти по славе отца молодой монарх не понимали: стоит нам хоть раз применить в Китае военную силу, как вся эта колоссальная территория рискует превратиться в сплошной театр боевых действий – лет на тридцать.
Россию только что уже пытались втянуть в подобную авантюру – на Босфоре. Тогда начальник Главного штаба генерал Обручев, а вслед за ним и вся придворная военная группа усиленно продвигали проект о захвате Верхнего Босфора.
Идея эта укоренилась в военном министерстве еще со времен последней восточной войны, еще при дедушке Николая II, и безнадежно отдавала нафталином. И ни многочисленные тайные экспедиции наших военных в Турцию, ни красиво расчерченные карты не отвечали на два главных вопроса: как это сделать и зачем нам это надо.
Понятно ведь, что только совсем уже больное воображение могло родить идею тайно продвинуть русские войска к Босфору на… плотах и заставить солдатиков штурмовать высоченные каменные укрепления с моря – даже без поддержки артиллерии. И тем не менее эта средневековая идея жила в умах наших отважных генштабистов и теперь, в преддверии века двадцатого! Они по‑прежнему предпочитали делать карьеру, взбираясь на олимп военной славы по трупам русских солдат. И они так и не научились ни считаться с потерями, ни думать о том, как отнесутся к этому захвату в Европе, ни учитывать неизбежно возникающие после каждой войны новые проблемы и конфликты.
Витте вздохнул. Даже известный своими ультрапатриотическими взглядами Победоносцев, услышав, что готовят России военные, тогда перекрестился и выдохнул: «Помилуй нас Бог!» Но более всего Витте запомнились слова, которые услышал от прежнего министра иностранных дел Гирса:
– В России, да, пожалуй, и не только в России, вообще беда с военными, Сергей Юльевич, ибо они непременно хотят создавать события, вызывающие войну.
И вот теперь, похоже, создавалось как раз такое событие.
«Пора Покотилову в Пекин шифрограмму давать, – решил Витте, – пусть изыскивает деньги на взятки китайцам. Если не договоримся о мирной передаче нам Порт‑Артура, будет беда…»

* * *

Граф Муравьев следил за мышиной возней Витте с ленцой старого опытного кота. Сергей Юльевич, этот молодой прекраснодушный мечтатель, и понятия не имел, насколько далеки его взгляды от реального расклада политических сил. А реальный расклад был суров и однозначен.
Во‑первых, следовало полностью реализовать военно‑стратегический потенциал корейского проекта Генштаба и под прикрытием лесодобычи на реке Тумань сосредоточить на корейско‑китайской границе боеспособную и хорошо вооруженную армию. Нет, Муравьев понимал, что всю Корею России не получить, но внедриться до 38‑й параллели было вполне реально.
Во‑вторых, на Путиловском заводе давно уже ждала полевых испытаний новая партия дальнобойных орудий, и небольшой военный конфликт был бы оружейникам крайне удобен.
Ну а главное – граф Муравьев понимал то, что прекраснодушный мечтатель Витте понимать отказывался: Китай с его многомиллионным населением и превосходно отрегулированным государственным управлением всегда будет слишком опасным соседом. И другого способа раз и навсегда избавиться от такого соседства, кроме как разделить Поднебесную между цивилизованными державами, Муравьев не видел.

* * *

Когда буран закончился и есаул Добродиев начал поднимать отряд, обнаружилось, что казака по фамилии Шалимов в строю нет.
– Шалимов! – заорал есаул. – Где ты, мать твою?! Или все проср… не можешь?!
Казаки начали посмеиваться и переминаться с ноги на ногу.
– А ну все вместе… – строго сдирижировал Добродиев.
– Ша‑а‑ли‑и‑мо‑о‑ов! – с воодушевлением гаркнули казаки.
Но никто не отзывался.
– Я что‑то не пойму, Никодим Федорыч, – подошел к есаулу уже испивший утреннего чаю Загорулько, – мы что – казака потеряли? Может быть, кто‑нибудь видел, куда он пошел?
– Никак нет, Павел Авксентьевич, – нахмурясь, развел руками есаул. – Но вечером, когда спать ложились, был, это я точно знаю, сам проверял.
Загорулько обвел взглядом огромную, сверкающую под ясным зимним солнцем заснеженную равнину и недовольно цокнул языком. Если здесь вчера и были какие следы, то сегодня уже и не найти. Но бросать человека вот так, даже не попытавшись найти, он не мог.
– Прочесать всю округу на четверть версты, – мрачно распорядился он. – Может быть, он где ногу подвернул. Но первым делом проверьте сараи.
Казаки, недовольные тем, что приходится месить ногами снег, ворча, рассыпались в разные стороны, а офицеры сгрудились в кучку – перекурить.
– Господ офицеров тоже касается, – грозно повел бровями Загорулько.
Офицеры дружно чертыхнулись, но ослушаться не посмели, и Семенов, как и все остальные, покорно пошел искать заблудшую овцу. С трудом пробиваясь через снег, обошел стороной первый, уже обыскиваемый казаками сарай и заглянул во второй.
Снегу намело внутрь – по пояс, в основном через провалы в крыше, и, если честно, идти сквозь него не хотелось. Но Семенов представил себе, как пошедший по нужде Шалимов лежит где‑нибудь в углу – без сознания, с вывернутой аж до затылка ногой, поежился, болезненно крякнул и двинулся вперед. Прошел около двух саженей, выбрался на относительно чистое место и замер. Прямо перед ним из снега торчала первая улика – уголок бумажного листа.
Поручик шмыгнул носом и брезгливо потянул за уголок двумя пальцами. Вытащил, отряхнул и обомлел. У него в руках, с двуглавым орлом вверху и расплывшейся синей печатью внизу, был выданный Энгельгардту в Петербурге специальный приказ Главного штаба. Согласно ему, каждый встречный офицер русской армии обязан был предоставить ныне покойному начальнику экспедиции всю возможную помощь.
Поручик глотнул, бросился разгребать снег и тут же остановился.
– Господи! Но как они у него оказались?!
Он помнил, что Шалимов примкнул к отряду там же, где он сам, – в Благовещенске. И это могло означать самое худшее, например, то, что Шалимов, получив от неведомых похитителей пакет секретных документов, теперь пытался доставить его в руки китайских властей. А буранную ночь для побега выбрал, чтобы не догнали.
«Но почему кружным путем? Почему они не передали бумаги китайцам сразу же, в Айгуне?»
Ответа не было.
Поручик знал, что не имеет права ни поставить в известность о найденном документе Загорулько, ни вообще передать этот документ кому бы то ни было, кроме русских консулов в Китае и, может быть, лично генерала Гродекова. Но впереди предстоял долгий путь по китайской равнине, где не то что консула – простое русское лицо не увидишь!
Нет, у него был выход: объявить начальнику экспедиции о своем возвращении в Россию и на свой страх и риск в одиночку тронуться назад, в Никольск‑Уссурийский. Но Семенов представил себе, как это отразится на живущей лишь отчислениями от его жалованья Серафиме, и дрогнул.
«Энгельгардту все равно этим не помочь, – оправдывая себя, подумал он, – а мне сестренку содержать надо. А бумагу и рапорт я отдам, когда увижу первого же нашего консула».

* * *

После той безумной ночи Курбан совершенно точно знал, чего хочет от него Бухэ‑Нойон, – жертв и еще раз жертв. Но это не должны быть просто жертвы; Человек‑Бык хотел, чтобы жертвенная человеческая кровь постоянно орошала карту неведомой земли.
Курбан не понимал, зачем это нужно Бухэ‑Нойону, но еще от бабушки твердо усвоил: с духами не спорят. Нет, договориться с ними возможно, но если уж они что‑то решили, никакие компромиссы немыслимы.
Понятно, что повторить ту ночь и принести в жертву еще одного казака из русского отряда Курбан даже не думал – слишком уж велик риск. А потому он был вынужден неделями ждать. И вот когда на горизонте появлялось какое‑либо поселение, он объяснял местным жителям, что эти вооруженные люди – не хунгузы, а личные гости императрицы. А затем, дождавшись, когда довольные казаки разойдутся по теплым землянкам или – если повезет – по фанзам с теплыми канами под рядами лежанок, приступал к делу.
Он приносил в жертву корейцев и китайцев, монголов и тунгусов, мужчин и юношей, детей и стариков, кочевников, охотников и земледельцев и каждый раз, доверяя одной своей интуиции, орошал магическую карту священной жертвенной кровью. И только тогда Бухэ‑Нойон удовлетворенно жмурился, медленно таял в воздухе и отпускал его – дней на пять, а то и на шесть. И – Великая Мать! – как же он отсыпался за эти пять‑шесть дней!

* * *

24 февраля 1898 года на совещании у великого князя Алексея Александровича было принято окончательное решение об аренде Порт‑Артура и всех прилегающих к нему земель. И поскольку добиться от китайцев добровольного согласия не удавалось, в распоряжение контр‑адмирала Дубасова был направлен военный десант – для занятия южной части Ляодунского полуострова силой.
Прекрасно понимая, к чему это приведет в дальнейшем, и пытаясь предотвратить конфликт, Витте буквально сбился с ног в поисках мирного способа урегулирования отношений.
Он добился от Покотилова выделения денег на взятки китайцам; он с огромным трудом упросил Муравьева не начинать военной операции, пока не будут исчерпаны все иные пути. Он добрый десяток раз выходил и на китайского посла в Петербурге, и на Ли Хунчжана, умоляя их уступить требованиям России. И только в начале марта что‑то стронулось: сначала у него взяли‑таки деньги без твердых гарантий, а затем, уже в марте, Поднебесная империя уступила и тем самым признала свое полное поражение. Но лишь немногие, такие как Витте, понимали, что поражение на самом деле во всем Китае признал один Ли Хунчжан.

* * *

6 марта 1898 года право на 99‑летнюю аренду порта Циндао, он же Киао‑Чао, вместе с 50‑километровой полосой вокруг залива и предоставлением горных и железнодорожных концессий получила Германия, а спустя неделю, 15 марта, и Россия подписала в Пекине заключительную конвенцию. И вот по этой конвенции России дозволялось почти все: и строительство новой, Южной, ветки КВЖД, и приобретение портов Порт‑Артур и Далянвань, и 25‑летняя аренда полуострова со всеми прилегающими островами.
Генштаб праздновал победу. Возбужденные успехом офицеры тут же отправились по ресторациям, где с ходу придумали для новой русской земли название «Желтороссия», много смеялись и даже делали ставки на то, как быстро аборигены обучатся говорить по‑людски.
Но уже за сутки до того, как над Золотой горой Порт‑Артура гордо взвился Андреевский флаг, за сутки до принятия решения назвать включенную в состав России область Квантунской и назначить генерал‑адъютантом области незаконнорожденного сына Александра II вице‑адмирала Алексеева, прозвенел первый тревожный звонок.
«Захват вами Порт‑Артура проложил глубокую борозду между Россией и Японией, – на плохом русском языке, без обиняков заявил русскому посланнику виконт Хаяси. – Более того, этот беззаконный захват породил в японцах несомненную жажду мщения…»
По слухам, узнав об этом, граф Муравьев не вполне осознал, что происходит, и нисколько не испугался, однако уже после первых же консультаций с адмиралом Дубасовым стало ясно: Тихоокеанский флот к немедленным боевым действиям не готов. Дела оказались настолько плохи, что едва японцы и англичане продумали, какие именно требования выставить им нарушившей слово России, им уступили почти все.
В считаные месяцы Россия была вынуждена вывести из Кореи всех военных инструкторов, свернуть все планы торгового сотрудничества и отозвать всех своих советников при императоре Коджоне – и финансистов, и таможенников, и дипломатов. И это было особенно обидно, поскольку именно благодаря многолетним трудам этих людей Россия уже почти вступила в полное управление Страной утренней свежести – со всеми ее портами и бухтами.

* * *

Когда из камеры вывели одиннадцатую партию хунгузов, Кан Ся подумал, что сойдет с ума. Он лег на полати лицом вниз, изо всех сил зажмурил глаза и заткнул пальцами уши, и все равно ему казалось, что он слышит и видит все: и как палач готовится нанести удар, и этот жуткий всхлип, и даже глухой стук каждой падающей в песок головы.
А потом его тронули за плечо, и Кан Ся вскочил и молча, но отчаянно отбиваясь от пришедшей за ним охраны, вжался в самый дальний и темный угол.
– Ваше превосходительство, – укоризненно покачал головой сержант Ли.
Кан Ся словно увидел себя со стороны, устыдился и заставил тело подчиниться воле. Опустил поднятые для зашиты руки, медленно спустился с полатей и вышел в центр камеры. Он так и не взял у оставшейся без его полицейского жалованья, да и вообще безо всяких средств к существованию жены ни единого ляна для оплаты работы палача, а потому знал: умирать придется долго. Это требовало некоторого мужества.
– Ваше пре… – начал сержант.
– Подожди, Ли, – упреждающе поднял он ладонь. – Я сейчас буду готов.
Ах, если бы его казнили в первый же день! Как легко, как весело он бы умер! Но губернатор знал, как наказать дерзкого Кан Ся за свой арестованный и официально переданный в казну контрабандный груз. Прежде чем за офицером пришли, пятьдесят четыре раза палач за окном взмахнул мечом, и все пятьдесят четыре раза Кан Ся в деталях рассмотрел все, самые омерзительные подробности жуткой казни, – вплоть до мочеиспускания и унизительно громкого пукания трясущихся от ужаса тел. И каждая деталь впечаталась в память опального полицейского, словно раскаленное тавро в ляжку быка.
Кан Ся глубоко вдохнул, немного подержал воздух в легких и медленно, небольшими порциями его выдохнул.
– Все, Ли, я готов, – кивнул он. – Веди.
– Вас на допрос вызывают… – еле слышно, только для него шепнул сержант. – Это не казнь…
Колени у Кан Ся подогнулись. Он не хотел верить, что это пришел ответ на его жалобу в Пекин. Потому что, если это не так, у него может просто не остаться сил, чтобы умереть по возможности достойно.
Его подхватили под руки, потащили длинным, столь хорошо знакомым коридором, вывели во двор, но повернули не направо, к обычному месту казни преступников, а налево. Кан Ся задрожал – он и верил и не верил.
Дверь перед ним распахнулась, а затем под ногами оказались вытертые деревянные ступеньки, и они были столь знакомы, столь милы его сердцу, что немолодой полицейский едва не задохнулся от переполнивших его чувств и вдруг почти сразу же успокоился. Теперь он действительно готов был умереть.
– Разрешите, – постучал в дверь его собственного кабинета сержант Ли.
Изнутри отрывисто ответили, и караульные подхватили Кан Ся под мышки и провели в кабинет.
– Все, можете идти, – прогремел знакомый голос.
Кан Ся поднял глаза. Перед ним стоял Шоу Шань.
– Садитесь, Кан Ся, – скупым жестом указал Шоу Шань на стул.
Кан Ся сдержанно кивнул и, заставляя трясущееся, обессиленное тело подчиниться, по возможности ровно, не качаясь и не падая, сел.
– Я слышал, вы от еды отказались… – заглянул ему в глаза Шоу Шань.
Кан Ся промолчал. Он не мог объяснить Шоу Шаню, каково это – все время ждать смерти, почти каждую неделю провожать на казнь шесть‑семь молодых людей и видеть через окно, как их рвет на грязный снег съеденной поутру гаоляновой кашей при одном только виде плохо засыпанной мерзлым зимним песком крови.
– Это господин Сяо Дэ, – произнес Шоу Шань.
Кан Ся с трудом сконцентрировал взгляд на сидящем за его служебным столом человеке.
– Он приехал к вам из Пекина.
Глаза Кан Ся сами по себе заслезились, и он тут же вытер их рукавом и понял, что это бесполезно – бьющий из окна свет был слишком ярок.
– И сейчас он вас допросит. Вам все понятно, Кан Ся?
Бывший полицейский поднял взгляд на Шоу Шаня и, как ему показалось, достаточно уверенно кивнул.
– На вас поступила жалоба, Кан Ся, – неприятным резким голосом произнес пекинец, – от некоего Се‑ме‑нова.
Кан Ся прикусил губу.
– Вы действительно препятствовали установлению личностей убийц?
– Нет, ваше превосходительство, – сглотнул Кан Ся. – Я выполнил свой долг. Личности убийц установлены, и все они, – голос смертника невольно задрожал, – преданы заслуженной казни.
– Вы уверены, что в живых не осталось ни одного? – как‑то неудовлетворенно поинтересовался пекинец.
– Уверен, ваше превосходительство.
– А самого Семенова вы запомнили хорошо?
Кан Ся усмехнулся. Он запомнил русского поручика прекрасно, даже лучше, чем хотелось бы.
– Да, ваше превосходительство. Я его отлично запомнил.
Шоу Шань и пекинец переглянулись, и было в этом что‑то такое, что заставило Кан Ся насторожиться.
– Вы ведь хотите на свободу, Кан Ся? – глухо поинтересовался Шоу Шань.
Бывший полицейский вздрогнул. Судя по всему, его собственная жалоба явно легла где‑то под сукно, и его вызвали сюда лишь для того, чтобы расспросить о Семенове. Но если так, он совершенно не представлял себе, как можно его вытащить из тюрьмы в обход мстительного и памятливого губернатора.
– Пустой вопрос, ваше превосходительство, – болезненно усмехнулся он, – вы не хуже меня знаете, что это невозможно.
– Теперь возможно, – мрачно произнес пекинец.

* * *

Все дальнейшее напоминало кошмарный сон. Лишенный всякой информации и окруженный только малограмотными бандитами, Кан Ся и понятия не имел, как многое произошло, пока он ждал смерти.
Первой вторглась на территорию Поднебесной Германия, занявшая бухту Киао‑Чао. Россия сделала вид, что идет на выручку Китаю, а сама сотворила то же самое – только уже на Ляодунском полуострове. А потом длинноносых как прорвало! Уже в конце марта Англия заняла порт Вэйхайвэй и установила полный контроль над выходом из бассейна реки Янцзы. А еще через неделю то же самое проделали французы – с бухтой Гуанчжоу. И все они потребовали и уже практически добились одного и того же – длительной, до 99 лет, аренды занятых провинций и концессий, концессий, концессий… – на все, что только может набить их бездонные кошельки.
– А как же наш флот? – оторопел Кан Ся. – Где они были?!
– У нас нет флота, офицер, – покачал головой пекинец. – Уже три года как нет… еще с японской войны.
Если честно, Кан Ся этого не знал. Нет, какие‑то сведения о поражении Поднебесной в печать просачивались, но чтобы потерять весь флот?!
– Чего вы хотите? – попытался он сесть ровнее.
– Посмотрите на этот документ, – достал из кожаной папки помятый и перепачканный запекшейся кровью листок пекинец. – Вы видели что‑нибудь подобное среди вещей экспедиции Семенова? Или, может быть, лично у него?
Кан Ся осторожно принял листок. В верхней части – двуглавый орел, внизу синий неразборчивый штампик, а в центре… – Кан Ся вгляделся, – вроде и по‑русски написано, а не понять.
– Так видели или нет?
Кан Ся покачал головой.
– А что это?
– Это шифрованная инструкция, – забрал листок обратно пекинец. – Ее нашел наш агент в районе города Никольска. Ничего особенно секретного здесь нет – обычная опись, однако, если судить по ней, экспедиция полковника Энгельгардта приехала выполнять сугубо военные разведывательные задачи.
Кан Ся похолодел. Он и сам видел, как на той стороне Амура год за годом становится все больше и больше людей и войск, но никогда не думал, что война подступит так быстро.
– И что теперь?
– А теперь, Кан Ся, вы будете работать на меня, – холодно известил его пекинец, привстал и глянул через плечо в окно, на отведенное для публичных казней место. – Выбор у вас, конечно, есть, но он невелик.
– А почему именно я? – хрипло выдохнул Кан Ся.
– Вы грамотны, владеете русским языком, – пожал плечами пекинец и вдруг печально вздохнул, – но главное, только вы запомнили этого Семенова в лицо.
– А от губернатора вас прикроют, – вмешался Шоу Шань. – Теперь возможности есть.

* * * 

Жена, увидев седого, высохшего, как жердь, но живого Кан Ся на пороге дома, грузно осела на пол и не могла подняться еще с четверть часа – ноги не держали. И бывший полицейский – требовательный до мелочности – впервые ничего ей не сказал, а просто сел рядом, обнял ее за полные, трясущиеся от рыданий плечи и прижал к себе.
Кан Ся не сумел бы этого никому объяснить, но он чувствовал себя так, словно вернулся с того света.

* * *

Управитель Братства под титульным номером 438 сосредоточенно кивнул, и в зал завели двоих – немыслимо рыжего китайца и самого обычного, длинноносого, как все они, европейца.
– Я требую… – всхлипнув, пустил кровавую слюну европеец, – немедленного… извещения… германского посольства.
– Я так понимаю, вы – герр Дорф? – на хорошем немецком языке поинтересовался Управитель.
– Да… – выдохнул Дорф и едва не упал.
– А рядом с вами, как я понимаю, тот самый Рыжий Пу? – прищурил внимательные глаза Управитель.
– Я впервые вижу этого человека, – всхлипнул Дорф. – Я уже столько раз объяснял!
Управитель перевел взгляд на китайца, и тот мгновенно рухнул на колени и ткнулся рыжей головой в пол.
– Простите меня, господин…
– Расскажи мне, как все было, Рыжий Пу, – почти бесстрастно распорядился Управитель.
– Я все расскажу, господин! – оттопыривая связанные за спиной руки, стукнулся лбом о пол китаец. – Дорф пришел в порт, передал для меня восемь тысяч лянов и сказал, что можно начинать…
– Он вас обманывает! – заволновался Дорф. – Я никогда не видел этого человека! Я же говорил!
Охранник легонько ткнул его пальцем в бок, и Дорф закатил глаза и тоже рухнул на колени.
– Что можно начинать, Рыжий Пу? – прищурился номер 438.
– Дорф мне сказал, что надо убить двух‑трех немцев, – заторопился китаец, – лучше, если священников…
– Зачем? – заиграл желваками Управитель.
– Он не сказал… – затряс головой Рыжий Пу. – А мне‑то какая разница? Он заплатил, а я все и сделал, как ему надо: монахов мои «маленькие лошадки» убили, возле европейского храма положили…
– Ты ведь в порту на должности Дай‑Ло?
– Вы совершенно правы, – побледнев, стукнулся головой о пол китаец. – Я в порту – Большой Брат.
– И ты поставил в известность о заказе длинноносого вашего Дедушку? Ведь так, Рыжий Пу?
Китаец стал серым, почти черным, словно только что оштукатуренная стена, и на этом цветовом фоне его рыжие волосы почти засветились.
– Конечно, господин…
– И что он сказал?
Рыжий замялся.
– Ну? – нахмурил брови Управитель.
– Он сказал, чтобы я решал сам, – признался рыжий. – А если что пойдет не так, мне и отвечать.
– И все?
– Да, господин.
Управитель недобро засмеялся и глянул в сторону ожидающих приказаний бойцов.
– Немца закопать. Живым.
Военный агент Дорф взвыл и задергался, пытаясь встать, но охранник легко удержал его на коленях.
– А этот… – глянул Управитель в сторону помертвевшего китайца, – этот пусть ждет.
– Спасибо, господин! – снова ткнулся лицом в пол Рыжий Пу.
Охранники стремительно вывели обоих из комнаты, и только тогда Управитель повернулся к помощнику.
– Слышал? Старый Цычао думает, что можно оставаться в порту Дедушкой и ни за что не отвечать. На рыжего все свалил!
Помощник склонил голову в знак согласия.
– Убрать его, – сухо распорядился Управитель. – А на его место мы этого рыжего Дай‑Ло поставим. Он, по крайней мере, ответственности не боится.

* * *

Едва помощник вышел, Управитель под титульным номером 438 болезненно крякнул и прикрыл лицо руками. Он положил на борьбу с Цинами всю свою жизнь, но теперь священному делу Триады – «Саньхэ‑хой» – угрожала нешуточная опасность.
Собственно, борьба с ненавидящей все китайское маньчжурской династией началась почти сразу после воцарения захватчиков на престоле Поднебесной. И главным лидером сопротивления стал священный Шаолинь. Маньчжуры потребовали от монахов присяги на верность Цинам, получили решительный отказ, и целых десять лет полчища вооруженных до зубов маньчжур безуспешно пытались преодолеть сопротивление 128 шаолиньских монахов. А потом нашелся предатель.
Лишь восемнадцать отчаянных храбрецов смогли прорваться сквозь осаду, и только пятеро из них сумели выжить. Они‑то и основали тайное Братство сопротивления «Саньхэ‑хой».
Битва за независимость была тяжкой. Вооруженные лишь своим непоколебимым духом ученики и наследники «пяти предков» поднимали восстание за восстанием, поджигали суды и тюрьмы, истребляли солдат и полицейских и гибли, гибли и гибли.
Их закапывали живьем, медленно удушали, четвертовали – тысячами, сотнями тысяч… Их предавали чиновники‑китайцы; им не всегда отваживались оказывать поддержку китайцы‑ученые и китайцы‑купцы, и только крестьяне всегда знали, на чьей стороне правда. Но что они могли – без денег, без связей и без оружия…
Только полтора столетия назад, когда китайские общины – хуацяо – стали распространяться по всему миру и появились в Гонконге, Австралии, обеих Америках и даже в Европе, Триада начала получать сколько‑нибудь серьезную финансовую помощь. И все равно: денег Братству отчаянно не хватало – даже на открытие новых школ кунг‑фу, не говоря уже о порохе и винтовках.
А потом британцы повезли в Китай опиум, и у Триады появился новый, может быть, самый опасный враг. Задавленные безысходностью крестьяне и солдаты, чиновники и купцы, ученые и монахи спешили утонуть в наркотическом дыму, вмиг забывая и о безденежье, и о бесчестье, и о двухсотлетней оккупации.
Приходится признать, что первыми всполошились маньчжуры. Они вдруг обнаружили, что все серебро, которое страна выручает от международной торговли, мгновенно обменивается на опиум и уплывает вместе с британскими кораблями в банки далекого Лондона. А это означает, что нечем платить чиновникам и солдатам, не на что покупать оружие и строить крепости, да и просто нечем жить – опиум вытеснил все. Но только когда маньчжуры совершенно запретили курение английского снадобья, в Триаде стали все больше понимать: опиум – лучший способ свалить ненавистную династию.
Постепенно, шаг за шагом внедряя агентов, подкупая продажных и убивая слишком щепетильных чиновников, Братство взяло под контроль все пять портов. И с этой поры ни один кули не смел разгружать суда длинноносых и ни один чиновник не смел поставить штампик в товарную ведомость, пока этого не разрешала Триада. И уж само собой, ни один наркоторговец не мог купить даже грамма английского снадобья, не обратившись к человеку из Братства.
Понятно, что маньчжуры встревожились еще сильнее – власть вслед за деньгами стремительно утекала у них из рук, а земля начала уходить из‑под ног. И тогда император закрыл для иностранцев четыре порта из пяти, оставив только один – Гуанчжоу, и запретил торговать с иностранцами всем, кроме одной, насквозь проманьчжурской компании – «Гунхан».
Разумеется, Триаду это не остановило, и опиум сгружали на всем побережье. А потом пришло время, когда стало предельно ясно: сильный не должен прятаться, а для нормальной торговли должны быть открыты все пять портов. И тогда Великобритания объявила Цинам войну – во имя свободы от гнета и произвола цинских чиновников и свободы торговли опием по всей стране, и Триада не стала мешать проигрышу маньчжуров.
А потом пришла и вторая опиумная война, и маньчжуры опять проиграли, уступая иностранцам все больше и больше, а теперь, похоже, наступала последняя фаза…
В считаные недели четыре крупнейшие державы мира высадили военные десанты во всех крупнейших портах Китая. В считаные недели они захватили склады и причалы, портовые города и пригороды, штыками и пулями оттеснив далеко за пределы бухт всех, кто отказывался служить новым хозяевам, – Триаду в первую очередь. И деньги богатейших портов впервые за многие десятилетия потекли мимо карманов народно‑освободительного движения «Саньхэ‑хой»… да и вообще мимо китайских и без того дырявых карманов.
И впервые за много‑много лет Управитель Братства под секретным титульным номером 438 не знал, что делать.

* * *

К маю Семенов уже не знал, что делать. За несколько месяцев пути он уже четырежды встречал русские экспедиции, но ни один из начальников этих малочисленных, практически штатских отрядов никаких прав на доступ к секретным документам Главного штаба определенно не имел. А когда отряд уткнулся в Сунгари и Загорулько, поколдовав над картой, отвернул экспедицию на юг, вообще наступила полная тоска.
Дикая бескрайняя равнина тянулась десятками верст, и помимо нищих кочевников‑монголов, бессмысленно гарцующих на своих маленьких мохнатых лошадках, да стад линялых двугорбых верблюдов они порой сутками не встречали ни единого признака нормальной человеческой цивилизации! И даже в относительно обжитых местах возле рек, в китайских да корейских деревушках экспедиция видела все ту же дикость и нищету.
Вообще эти нищета и дикость разительно контрастировали с явным трудолюбием и аккуратностью здешних крестьян. Когда казаки впервые увидели, как на немыслимо тщательно возделанном поле трудится черный от загара и совершенно голый китаец, они подумали, что у того не все в порядке с головой. Однако когда отряд проехал еще пару верст, стало ясно: здесь это норма.
На каждом поле, засаженном по здешнему обычаю высокой и, судя по всему, съедобной травой – гаоляном, с утра до ночи десятками копошились черные от загара, полуголые, а порой и совершенно голые крестьяне. И рядом же, безо всякого стыда, сосредоточенно трудились такие же черные от нестерпимого солнца и опять‑таки голые дети обоего пола. Казалось, что здесь только женщины имеют привычку прятать наготу своего тела и знают стыд и страх, но они при появлении отряда мгновенно скрывались в домах.
Сделанные из самана и глины дома тоже представляли собой преинтересное зрелище: пол земляной, вместо окон промасленная бумага и – ни мебели, ни даже побелки. Только посредине дома – кан, что‑то вроде протянутой под лежанками горизонтальной печной трубы. Ну, и некоторые признаки культуры: на стенах – деревянные таблички с красиво выписанными иероглифами, а в клетке из ивовых прутьев – китайская «канарейка», огромная зеленая саранча, беспрерывно услаждающая слух своих хозяев пронзительным стрекотанием.
Постепенно деревни стали попадаться все чаще, и были они все больше и порой, обнесенные высокими, до двух саженей, глинобитными стенами, напоминали средневековые города‑крепости Европы. Но вот люди оставались все те же – нищие, вечно испуганные, настороженно сверкающие глазами при первом появлении чужаков и достаточно гостеприимные, когда первый испуг проходил. И если бы не эти странные пропажи…
Доходило до абсурда, и Семенов не знал, плакать ему или смеяться от происходившей вокруг отряда чертовщины! Едва они становились всем отрядом в какой‑нибудь китайской или корейской деревушке, как уже на следующее утро обнаруживалось, что какого‑нибудь старика или ребенка в деревне недостает.
Пообвыкшие к чужой стране казаки по этому поводу много смеялись и даже начали делать ставки, кто исчезнет в следующей деревне, – естественно, пока есаул это дело не прекратил. Однако если поразмыслить, то здесь и впрямь происходило нечто сверхъестественное: насколько знал жизнь поручик, ни старцы, ни трехлетние дети, ни тем более зрелые отцы многочисленных семейств ни в коей мере не склонны покидать своих домочадцев…
Понятно, что случались и недоразумения. В одной из таких то ли деревень, то ли становищ местные жители попрятали всех своих детей – какой‑то дурак наплел им, что русские казаки едят исключительно человечину, предпочтительно младенцев. Однако недоразумение быстро разрешилось, и счастливые семьи вновь соединились.
Но был и более серьезный конфликт. Молодой казачок, совершенно осатаневший от многомесячного воздержания, попытался завалить в сарае местную молодайку. Она, может, была и не против, но беда в том, что и казачок, и его немытая, но, следует признать, симпатичная зазноба были застигнуты с поличным самим Загорулько.
Семенов поежился. Господи! Что тут началось! Китайцы потом ходили к Загорулько всей деревней – умоляли, чтобы тот простил солдатика, мол, с кем не бывает. Но вот пропажи… это было совсем другое. Люди словно испарялись. И только в середине июля поручик Семенов узнал, что с ними происходит на самом деле.
Тело нашел караульный. Мужчина – а это снова был именно мужчина – лежал у берега мелкой глинистой, истоптанной тысячами коровьих копыт речушки – раздетый, с аккуратно сложенной рядом небогатой одеждой и с перерезанным от уха до уха горлом.
Господи, как же Семенову стало плохо! Поручик понимал, что это – полная чушь, но он почему‑то сразу же вспомнил Энгельгардта…
На место человекоубийства сбежалась вся деревня. Убитого мгновенно прикрыли его собственной, изрезанной в клочья одеждой, старики начали горячо выяснять, кто видел его последним, да что он сказал, да куда пошел, а молодежь смотрела на русских так, словно во всем виноваты именно они – никем не званные сюда пришельцы. А к вечеру Семенов представил себе, сколько таких трупов, наверное, оставил позади себя отряд, и до него дошло, что, скорее всего, так оно и есть.
То же самое решили на отдельном от низших чинов собрании и офицеры.
– Это кто‑то из наших, – жестко рубанул воздух рукой есаул Добродиев.
– Не будьте голословны, Никодим Федорович, – одернул его Загорулько. – А если есть подозрения, прошу…
– У меня нет подозрений, – хмуро отозвался есаул, – но как хотите, а от него пахло смирной. Аки в храме!
Офицеры согласно загудели, а Семенов опять‑таки вспомнил Энгельгардта.
– Никодим Федорыч верно говорит, а местные смирну вообще не пользуют. Это кто‑то из наших!
– Обыск! – едва удерживая подступившую тошноту, выпалил Семенов. – Нужно сделать обыск. И немедленно…
Офицеры досадливо засопели, кто‑то принялся возражать, но все понимали: пора; лучше стыд, чем такой страшный грех на душе.
Через полчаса на околице деревни, каждый со своим вещмешком в ногах, выстроились все – от капитана Загорулько до толмача. И через полчаса смирну нашли – притороченной к седлу мелкой мохнатой лошади, перевозящей солдатскую палатку.
Офицеры скорбно замерли.
– Найду, своими руками задавлю! – угрожающе прорычал есаул и повернулся к замершему строю. – Все слышали?!
И впервые строй не ответил молодецким «Так точно»…

* * *

К весне 1898 года русско‑китайскую границу как прорвало, и всю Маньчжурию наводнили сотни и сотни русских специалистов. Топографы и геодезисты, строители и путейцы – без числа и без счета – оценивали изгибы рельефа и плотность грунтов, просчитывали способы подвозки шпал и рельсов, а главное, встречались и подолгу спорили с местными властями.
Несмотря на высочайшее соглашение, здесь их, казалось, никто не ждал. Хуже того, никто не желал их сюда пускать! Уже то, что удобнейшие для прокладки железной дороги места оказались заняты крестьянскими полями, оказалось такой препоной, что хоть кричи караул! А затем «вдруг» оказалось, что весной у китайских крестьян самая страда, а кроме крестьян, в этих краях никакой иной рабочей силы просто‑напросто нет.
В такой неразберихе и приходилось работать главному инженеру Строительного управления пока еще не существующей дороги Александру Иосифовичу Юговичу. Вот только ссылаться на трудности он права не имел.
В считаные недели Югович лично объехал все важнейшие точки будущего колоссального строительства, просмотрел практически все наработки топографических и геодезических экспедиций, встретился и детально обговорил наиболее трудные «моменты» с цзян‑цунями трех важнейших провинций. Именно после такого совещания в Гунчжулине к нему и пристал этот офицер.
– Ваше превосходительство! Александр Иосифович!
Югович приостановился, и вместе с ним приостановилась и вся положенная по случаю свита.
– Я должен передать вам документ, – сверкая светлыми глазами на черном от загара лице, выпалил офицер.
– Вы – мне? – удивился Югович. – И, простите, мы с вами знакомы?
– Моя фамилия Семенов! – выпалил незнакомец. – А вот и бумага…
– Семенов? – смешливо поднял брови Югович и полуобернулся к свите: – Это, разумеется, меняет дело.
Свита захихикала – пока достаточно сдержанно.
– Это бумага из пакета документов полковника Энгельгардта, – Семенов сунул Юговичу смятый, потертый по краям, сложенный вчетверо листок. – Он погиб под Айгунем…
Югович растерянно хмыкнул.
– А почему именно мне? У меня есть и заместители… тот же князь Хилков или даже Игнациус… Чем они вас не устраивают?
Лицо офицера приняло странное плачущее выражение.
– Вы первый человек нужного ранга, которого я встретил за шесть месяцев пути. А о князе Хилкове я вообще ничего знаю. Поймите меня – документ секретный. Вот тут и мой рапорт тоже…
Югович пожал плечами и принял бумаги.
– Вам, вероятно, расписку следует выдать?
Офицер напряженно кивнул.
– Подайте бумагу и перо, – полуобернулся к свите Югович.
Дорожная сумка из хорошей кожи тут же открылась, и ему подали и доску, и листок белой бумаги и даже окунули перо в чернильницу. Югович вздохнул, просмотрел замызганный, весь покрытый непонятными, разбитыми на столбики буквами листок, щурясь уставшими за день глазами, пролистал рапорт на шести страницах, сунул и то и другое помощникам и крупным, размашистым почерком написал расписку.
– Держите, поручик.
Семенов взял расписку, да так и замер, не в силах поверить собственному счастью.

* * *

В Гунчжулине отряд остановился на трое суток – все слишком устали, даже люди, не говоря уже о лошадях. Да и нервы у всех были на пределе – сказывался жесткий порядок, который небезосновательно установил Никодим Федорович.
– Вы у меня даже до ветру будете строем ходить, – обращаясь ко всем и одновременно ни к кому, пообещал он.
Так оно и пошло. Две недели подряд… И хотя господа офицеры в кусты строем не ходили, чувствовать это напряжение каждый день было невыносимо, и едва отряд все‑таки распустили, все с облегчением рассыпались по городку – кто в консульство, кто в кабак.
Скинувший с плеч ответственность за секретный документ Семенов тоже был доволен. Как и все офицеры, он первым делом сходил в русское консульство и передал для отправки толстенное письмо Серафиме, а затем просто бродил по узким, залитым уходящим весенним солнцем улочкам.
Китайские городки вообще были странными: все как один окружены толстыми каменными стенами наподобие средневековых, однако улицы не мощены и грязны. Множество языческих храмов, кругом тесанные из камня драконы и собаки, а вместо магазинных вывесок – болтающиеся на ветру флаги с иероглифами…
Ну и, конечно, люди. Особенно потрясали здешние франты: в косы вплетены цветные шелковые ленты, в руках веера, на ногах белые чулки – порой Семенов чувствовал себя так, словно провалился в прошлое, лет на триста. А к этому добавлялись тощие люди‑лошади рикши, свора собак при тюрьме, жадно подлизывающих кровь от недавней казни, полицейские то ли с палками, то ли с флажками в руках…
Проболтавшись по городу всего‑то пару часов, Семенов был настолько оглушен и ослеплен, что даже не сразу обнаружил, что уже с пять минут не может отойти от напомаженной, разодетой, словно в бутафорские одежды, и беспрерывно обмахивающейся веером девушки.
Она снова сказала что‑то на китайском, и Семенов рассмеялся: он не понимал ни слова. И тогда она сделала этот жест.
Эта комбинация из пальцев выглядела совершенно не так, как в Петербурге, но Семенов понял… сразу… и залился краской. А когда девушка снова произнесла что‑то своим певучим голоском, поручик решился.
– Сколько? – мгновенно охрипшим голосом спросил он.
– Шига лян… – пропела девушка.
Семенов полез в карман и достал несколько монет.
– Этого хватит?
Девчонка как‑то мгновенно испугалась, оглянулась по сторонам и взяла его за руку.
– Что… к тебе пойдем? – криво улыбнулся взмокший от переполнивших все тело жарких, но пока еще невнятных желаний Семенов.
Девушка кивнула и, мелко переступая, потащила его в узкий, темный и невыносимо вонючий переулок.

* * *

Стоящий в десятке метров Кан Ся видел все: и как поручик не может решиться купить известные услуги проститутки, и как торгуется, и как все‑таки принимает решение. Так что когда Семенов дал себя увести, бывший капитан полиции, а ныне тайный и, увы, рядовой агент империи Кан Ся уже знал, что делать.
Он прошел по следам этого каравана за полтора месяца – дело в любых иных условиях совершенно немыслимое. Но у Кан Ся была цель – месть, и не только за себя. Потому что в каждой деревне бывший полицейский офицер видел одно и то же – запоздало найденные родней уже начавшие разлагаться трупы и бесконечное горе.
Нет, старый опытный полицейский не торопился с выводами и довольно долго просто собирал об экспедиции всю доступную информацию – в первую очередь позволяющую судить о разведывательной работе отряда. Но однажды жена убитого мужчины протянула Кан Ся найденный возле трупа листок, и виновность Семенова стала аксиомой. Потому что вверху листка стоял точно такой, как и на первом найденном в Никольске документе, двуглавый орел, а сам текст был зашифрован точно таким же образом.
Кан Ся торопливо прошел в управление полиции, сунул часовому в лицо удостоверение имперского агента и стремительно прошел в кабинет начальника.
– Вам предстоит произвести арест, – показав то же самое удостоверение, без предисловий распорядился он.
Начальник полиции испуганно привстал.
– Кого?
– Русского. Сегодня с топографическим отрядом прибыл.
– На каком основании? – удивился полицейский.
– Жестокие убийства подданных империи, – сухо пояснил Кан Ся и положил на стол стопку собранных им по пути показаний. – Здесь доказательства; их более чем достаточно.

* * *

Курбан тоже видел все: и как Семенова увела проститутка, и как худой, почти седой китаец в неприметном одеянии вошел в здание местного управления полиции, и как спустя от силы пять минут поручика вывели из борделя и, не обращая внимания на его крики, протащили мимо…
Некоторое время шаман терзался выбором, а потом признал, что никакого выбора у него на самом деле нет и следует узнать, что произошло.
Он стремительно подошел к дверям борделя и постучал.
– Проходите, пожалуйста… – пропели из мгновенно открывшейся двери.
Курбан запихнул шлюху обратно и вошел сам.
– Почему орус‑бажи арестовали? – строго спросил он.
Китаянка нахмурилась. Они вообще не любили монголов…
– Я спрашиваю тебя еще раз, – сквозь стиснутые зубы прошипел Курбан. – Почему они его арестовали? И почему именно у тебя?
– Я не знаю, – стараясь выглядеть независимой, повела она красивым и белым, как самый белый мрамор, подбородком.
И тогда Курбан не выдержал.
Собственно, это был уже не Курбан; две недели не получавший свежей крови Бухэ‑Нойон ворвался в тело своего шамана словно ураган, и китаянка с ужасом увидела, как черные глаза странного монгола вмиг остекленели и начали стремительно выцветать, пока не приобрели тигриный, почти желтый окрас. А потом ее начали убивать.
Сначала с проститутки сорвали ее прекрасное, самое лучшее во всем квартале платье, затем собственным подолом заткнули рот, а потом просто начали рвать и дробить на части – роскошной, полученной в подарок от капитана императорской армии нефритовой тушницей, маленькой чугунной сковородой, острой и немыслимо прочной заколкой для волос, щипчиками для бровей, а потом и руками… и лишь когда все вокруг, даже потолок, было забрызгано кровью, чудовище остановилось – в одно мгновение.
Вот тогда и начал приходить в себя Курбан.
– Великая Мать! – растерянно охнул он, рухнул на колени и, переполненный ужасом и горем, покаянно обнял неподвижный и мягкий, словно тряпичная кукла, труп. – Бухэ! Господин! Что же ты наделал?! Заче‑ем?!!
Курбан как никто другой знал, что богу – тому, кто уже перешагнул через все человеческие запреты, – можно все. Но он также знал, что шаману нельзя ничего. И он далеко не был уверен, что сумеет хоть когда‑нибудь смыть со своего тела эту беззаконно пролитую кровь.

* * *

Семенова заволокли в полутемный, лишенный окон кабинет и бросили на колени. Он поднялся. Его снова принудительно поставили на колени, и он поднялся опять. И только тогда раздалась отрывистая команда на китайском языке, и поручика оставили в покое.
Он огляделся. Кроме стоящих позади полицейских, в камере был еще один человек – у той стены, за столом.
– Здрав‑ствуйте, Иван Алексее‑вич, – с явным китайским акцентом произнес неизвестный.
– Не могу пожелать того же, – огрызнулся поручик. – И вообще я – подданный императора Великой России! По какому праву вы меня сюда притащили?
Человек за столом подался вперед, к лампе, и Семенову показалось, что он его где‑то видел, да и голос…
– Вас, Иван Алексее‑вич, – усмехнулся человек, – можно судить по любое право. Даже по древнее римское. И казнить тоже.
– Объяснитесь, – похолодев, потребовал поручик.
– Вы обвиняетесь в зверский убийства следующий граждане Под‑не‑бесной… – незнакомец перевернул листок. – Цай Фань из деревня Харбин, Шикай Ю из деревня Яомынь, Тсу И из деревня Бухай…
Он читал и читал, и волосы на руках и затылке Семенова медленно вставали дыбом; он уже понял, что ему вменяют.
– Это не я! – на полуслове оборвал он чтеца. – Я даже из отряда никуда не отлучался! Это вам каждый казак подтвердит!
Незнакомец отложил листки и уставился на поручика тяжелым, немигающим взглядом.
– У меня есть доказательство. Хотите, чтобы я его предъявил?
Поручик стиснул зубы и кивнул.
– Даже требую!
И тогда незнакомец взял со стола листок бумаги и медленно подошел к поручику.
– Вот. Это второй листок; найден в Харбине, на трупе Цай Фань. Первый такой листок, как мне известно, оставлен рядом с труп ваш друг Гриша возле город Никольск. Только вы можете оставить такой листок. Больше никто.
Семенов икнул и прислонился к стене. Ноги не держали. Обе бумаги были определенно взяты из офицерской сумки Энгельгардта.
– И, кстати, – умело ввернул китаец русский оборот, – что написано на этот зашифрованный листок? Какая истинная цель ваша экспедиция? И не вздумайте врать, поручик…

* * *

Этой ночью Его Величеству императору Гуансюю впервые в жизни приснилось, что он убивает человека, и это было так… приятно. Может, потому, что он убивал собственную жену.
Умом Гуансюй понимал, что его жена, племянница Цыси и тоже урожденная Нара, ни в чем не виновата и вся вина за ту праздную, бессмысленную, никчемную жизнь, которую ведет он, монарх веер Поднебесной, лежит на этой злой старухе. Но он боялся даже подумать о том, чтобы убить Старую Будду – даже во сне.
Она напугала его сразу, едва он ее увидел в первый раз. Императрица взяла его своей жесткой, сильной рукой и что‑то произнесла – так же жестко и с внутренней силой. И тогда все вокруг засмеялись, а он, только что возведенный на престол четырехлетний император, заплакал.
Впрочем, Цыси и далее обращалась с законным императором Поднебесной именно так: запрещала встречаться с матерью, приказывала подавать каждый день одни и те же блюда – порой несвежие, постоянно бранила и подолгу держала на коленях, не позволяя встать.
Дошло до того, что порой Гуансюя третировали даже евнухи! Согласно ритуалу, младший по возрасту император должен был стоять на коленях перед воротами дворца Милостивой и Лучезарной до тех пор, пока императрица не передаст через главного евнуха свое дозволение зайти. И всегда ненавидевший Гуансюя главный евнух двора Ли Ляньин по целых полчаса не докладывал о визите императора Старой Будде, вынуждая монарха так и стоять на коленях.
А потом она его женила.
До этой самой поры изолированный от всего ненужного или недостаточно благородного юный император не видел даже совокупляющихся собак! И окружали его сплошные евнухи! Так что когда ему показали, как действуют способные двигаться фигурки будд мужского и женского пола, он растерялся. А потом был пробный «брак» с какой‑то фрейлиной, но все произошло так быстро, и эта женщина‑советчица, что стояла рядом с «драконовым ложем», говорила так много и так быстро, что он даже не запомнил, какое у этой девушки лицо. Кто‑то потом сказал, что ее утопили в колодце, но зачем, Гуансюй так и не понял. Кажется, чтобы не создавать ненужных проблем…
А вот сама свадьба Гуансюю понравилась. Он с удовольствием отправил трех самых важных сановников империи молиться за него в храмы неба, земли и предков. Понравилась ему и «церемония сдвигающихся чарок», и даже приготовленная по‑маньчжурски мелко нарубленная баранина. И только жена…
Прошло совсем немного времени, и он возненавидел эту напыщенную дуру так, как только может мужчина возненавидеть нелюбимую супругу. Чтобы выразить все то отвращение, какое он испытывает и к ней, и ко всему роду Нара, он даже подкинул ей в постель на удивление вовремя сдохшую собачонку, и если бы не драгоценная наложница Чжэнь…
Она и в этот день была, как всегда, весела, доброжелательна и о‑очень внимательна.
– Что с вами, Ваше Величество? – забеспокоилась Чжэнь, едва увидела императора в таком странном состоянии духа.
– Мне приснился сон… – слабо улыбнулся Гуансюй. – Приятный…
– Такой ли он был приятный? – не поверила драгоценная наложница. – Вы так необычно выглядите…
Император вздохнул и присел рядом.
– Расскажи мне еще раз о друзьях, Чжэнь. У тебя ведь там, в доме твоих родителей, были самые настоящие друзья!
Чжэнь зарделась.
– Если Ваше Величество пожелает, у Вашего Величества тоже появится друг – мудрый, терпеливый и почтительный…
– Ах, Чжэнь! – привольно раскинулся император на «драконовом ложе». – Как бы мне этого хотелось!
В ночь на 3 июня 1898 года Кан Ювэю приснилось, что он убивает проститутку. Но, как ни странно, проснулся он в необычно приподнятом настроении и сразу же решил, что этот сон – к добру. А уже к обеду в двери его дома постучал государственный посыльный.
– Господин Кан Ювэй? – серьезно спросил посыльный, так, словно никогда прежде его не видел.
– Вы не ошиблись, – улыбнувшись, кивнул философ.
– Вам письмо.
Кан Ювэй посерьезнел, протянул посыльному монету в десять лян и принял свернутый в несколько раз листок.
– Денег не надо, – сунул ему монету назад парень, – мне уже все оплатили.
Кан Ювэй хмыкнул, проводил посыльного долгим взглядом и плотно притворил дверь. Быстро прошел в кабинет и расположился у окна.
«Мой друг, ваше дело состоялось, – пробежал он глазами по иероглифам сверху вниз, – аудиенция назначена на сегодня. Надеюсь, что двух часов вам хватит». Подписи не было.
Сердце Кан Ювэя подпрыгнуло и заколотилось в два раза чаще.
«Ваше дело состоялось… – как зачарованный повторял он. – Ваше дело состоялось…»
Это было похоже на сон.

* * *

Государственный чиновник в тринадцатом поколении Кан Ювэй прозрел во время глубокой медитации, в двадцать один год. В одно длившееся, как ему показалось, десять тысяч лет мгновение он стал совершенно мудрым и увидел, сколь кривы пути сегодняшней Поднебесной.
Он увидел, что мир един и разделять его на Европу и Азию, Африку и Америку не просто глупость – грех! Он увидел, что и человеческая история так же едина, как бы ни пытались придворные схоласты объявить историю Европы варварской, а историю Китая – священной. Но главное, он до мельчайших деталей осознал, как именно исказили Конфуция те, кто его не понял.
Теперь Кан Ювэй искренне удивлялся, как можно было проглядеть тот факт, что Конфуций – самый величайший реформатор Вселенной, – по сути, всегда говорил об одном: вечные, беспрерывные реформы и есть – Путь Неба. Впрочем, факт остается фактом: Конфуция не только не поняли; его еще и весьма неумело «подправили».
Делали это не слишком дальновидные люди, и за несколько лет упорного труда Кан Ювэй дотошно показал, как именно и зачем были сфальсифицированы «древние» рукописи, а вместе с ними и вся философская мысль Поднебесной. И вот из этого неизбежно следовали кое‑какие выводы.
Первым делом нам следовало перестать важничать и крайне внимательно изучить опыт административных реформ других стран, и особенно методы в той же области русского царя Петра 1 – у него и теперь было чему поучиться.
Во‑вторых, Поднебесной не следовало бояться повторить успешный опыт экономических реформ японской династии Мэйдзи, развивающей свою маленькую островную страну примерно в 8–10 раз интенсивнее, чем даже Россия, и раз в 50 быстрее Китая.
И, в‑третьих, Кан Ювэй с математической точностью доказал, что Поднебесной необходимо срочно основать новую китайскую колонию на территории нынешней Бразилии – так же, как это сделала в свое время Британия в Северной Америке, а Россия – в Сибири. Иначе можно опоздать… и надолго. Понятно, что сделать это можно было, только поняв истинную суть мудрости Конфуция. Каждый житель Поднебесной должен был назубок выучить все шесть источников человеческих страданий, начиная с семи типов природных причин, таких как реинкарнация, жизнь на границе страны, а также бытие в облике варвара, раба или женщины. И уж тем более каждый человек должен был осознать, что нынешнее мироустройство не вечно и не за горами то время, когда наступит Великое Единение – Датун.
Именно тогда наконец исчезнут нации и расы, титулы и чины, страны и войны, а Единое Мировое правительство будет усердно заниматься улучшением жизни и поощрять проявления основных конфуцианских добродетелей – мудрости и гуманности.
Кан Ювэй улыбнулся; он уже представлял себе, как наиболее достойные аристократы начнут отказываться от прав наследования и раздавать родительские поместья и дворцы бедным. Главное, правильно им все объяснить!
И вот затем, если все будет идти верно, исчезнут коррупция и конкуренция, испарятся ненависть и зависть, безграмотность и дурные манеры. Институт семьи канет в прошлое, и совершенно одинаково одетые в простые, но практичные костюмы женщины и мужчины будут счастливо жить в коммунах, питаться в общих столовых и вместе растить общих детей. А потом, когда новые изобретения окончательно облегчат жизнь и уничтожат болезни, а все желания будут удовлетворены, человек наконец‑то станет бессмертен.

* * *

Мысль о том, что Бог не отвернется от него, а сам он, по сути, бессмертен, пришла Семенову, когда он осознал, что казнь неизбежна. Его должны были убить в любом случае – и как шпиона, и как многократного убийцу. Этот чертов листок с шифровкой помогал обеим версиям полиции.
– Вы напрасно думаете, что вам помогут, – методично объяснял ему седой, высохший, как жердь, неприметный человек на той стороне стола. – Россия не признается в шпионаже. Вы слышите меня, Семенов?
– Слышу…
Поручик и сам это понимал.
– Но мы, китайцы, люди гуманные, – продолжал долбить в одно и то же место седой. – И нам важно понять, насколько вы действительно виноваты. Зачем вы убивали людей?
– Я их не убивал, – мотнул головой поручик.
– Факты против вас. Вы и Эн… гель… гардта, – с облегчением выговорил фамилию полковника китаец, – убили. Я уверен.
Семенов откинулся головой на стену и закатил глаза.
– Но почему вы так в себе уверены?
– Бумаги исчезли там и появились у вас, Семенов. Это раз. Хунгузы в Айгуне так и не признались, что перерезали горло офицеру. А им… как это… терять нечего. Могли признаться. Значит, его убили вы.
Логика была железная.
– Признайтесь, Семенов, – все так же методично и неотступно требовал китаец. – Вы христианин. Если покаетесь, ваш бог простит вас.
– А убийца останется на свободе и продолжит убивать, – закончил мысль за него поручик. – Нет, меня это не устраивает.
– Нет другого убийцы, – покачал головой китаец. – Нет и другого шпиона. Только вы. Я думаю, вы даже не на Россию теперь работаете. Может, на Британию… или Германию… Поэтому и Эн… гель… гардта убили, и бумаги украли.
Поручик застонал и стукнул затылком в стену. Допрос опять вернулся в ту же колею. И – господи! – как же ему хотелось вырваться из этого порочного круга.

* * *

То, что из этого порочного круга пора выбираться, Дэ‑Цзун понял давно, а ситуация тем временем ухудшалась не по дням, а по часам.
Во‑первых, с каждым днем становилось все яснее, что войны в Поднебесной не избежать. Дэ‑Цзун не взялся бы утверждать точно, кто и против кого будет воевать: Россия в союзе с Германией и Францией против Британии в союзе с Американскими Штатами и Японией или как‑то иначе. Одно было очевидно: вслед за захватом портов ключевые интересы ведущих держав сошлись именно здесь, в Китае, и разрешиться миром они уже не могли.
А во‑вторых, подняла голову Триада, а ее Дэ‑Цзун опасался не меньше, чем европейцев, – были на то основания. Братство Пяти Предков никогда не имело никаких иных целей, кроме власти, а власти в стране и так на всех не хватало. Да еще и эта традиционная продажность Триады…
Уже на тринадцатом году правления второго маньчжурского императора бойцы монастыря Сю Лан с легкостью обменяли высочайшие духовные принципы на звонкую монету и приняли заказ двора на подавление восстания в Фукиене. За что потом получили не только деньги, но и высочайшее покровительство маньчжуров – разумеется, до поры до времени.
А уж когда Триада осознала, какую власть дает опиум, принципы остались обязательными разве что для рядовых «лошадок». В считаные годы лучшие бойцы лучших монастырей научились всему: ломать ребра портовым кули, подкупать чиновников и полицию, а главное, убивать, убивать и убивать – особенно тех, кто еще не научился поступаться принципами во имя наживы. Так было и во время первой опиумной войны, когда Триада не без удовольствия наблюдала, как британцы разрушают систему государственного контроля за наркотиками; так было и во второй опиумной войне… и только теперь все поворачивалось иначе.
Четыре крупнейшие державы мира, внезапно захватив крупнейшие бухты и фактически вынудив Поднебесную уступить им колоссальные прилегающие к берегам территории, штыками отбросили Триаду на сотни миль внутрь страны и взяли всю экономику портов в свои руки – включая и опиум.
Дэ‑Цзун и сам был взбешен, когда это произошло, но, поразмыслив, он пришел к выводу, что именно так, наглым захватом, судьба и дала Китаю уникальный шанс избавиться от преступной «параллельной власти» и стать по‑настоящему сильной и единой страной. И вот для реализации этого уникального шанса Дэ‑Цзуну и нужен был этот блаженный философ Кан Ювэй.
Дэ‑Цзун представил себе стройные ряды одетых в одинаковые костюмы, одинаково постриженных и одинаково думающих мужчин и женщин, не цепляющихся ни за семью, ни за деньги, и удовлетворенно прищурился. Кан Ювэй, этот вечно плавающий в облаках мечтатель, и сам не понимал, сколь гениальное учение изобрел.
Нет, Дэ‑Цзун прекрасно видел, что это только абрис, общие наметки будущей великой державы, но Кан Ювэй предложил и вполне практичные и понятные вещи: введение бумажных денег – естественно, с изъятием у населения серебра; перенос столицы – само собой, с отставкой приросшего к Пекину чиновничьего хлама, а главное – создание демократического парламента, в котором этнические китайцы при любом раскладе будут иметь над маньчжурами абсолютное численное превосходство. И для всего этого нужен был мир – пусть позорный, пусть неравноправный – и, само собой, реформы.
Но пока все шло не так, как хотелось. Уже в апреле в портах начались инспирированные Триадой волнения и нападения на иностранцев. А затем прошел слух о том, что никому прежде не известное общество «Ихэтуань» – «Кулак во имя справедливости и согласия» – собирается объявить иноземцам войну. А потом разлилась Желтая река, а затем началась засуха, и миллионы крестьян, свято убежденные, что все беды всегда идут от чертовых иностранцев, сделали свои собственные выводы. В империи вызревал бунт.
Дэ‑Цзун вздохнул. Бунт против четырех крупнейших держав мира был сейчас, да еще при нынешнем руководстве, ни к чему. Но вот если бы у страны появился новый лидер, скажем, Гуансюй, и новая патриотическая идея, все могло бы повернуться иначе. И пусть мечтатель Кан Ювэй будет первым, кто подставит свою шею под меч палача, – главное, чтоб он успел эти идеи посеять.

* * *

В числе последних, уже к вечеру, в консульство зашел капитан в отставке Загорулько. Он принял под роспись несколько догнавших его в пути бумаг из Петербурга, прочитал уже с апреля дожидающуюся его открытку из Самары – от родни – и только тогда развернул телеграмму от коменданта Никольска‑Уссурийского.
«ПОРУЧИКА СЕМЕНОВА ИВ АЛ АРЕСТОВАТЬ ЗПТ ПОДРОБНО ДОПРОСИТЬ УНИЧТОЖЕНИИ ЭКСПЕДИЦИИ ЭНГЕЛЬГАРДТА ТЧК СЛУЧАЕ СОПРОТИВЛЕНИЯ ИЛИ СОКРЫТИЯ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ ОТПРАВИТЬ КОНВОЕМ ХАБАРОВСК ШТАБ ГРОДЕКОВА ТЧК»
Загорулько непонимающе тряхнул головой и еще раз перечитал телеграмму. И снова ничего не понял.
– Никодим Федорыч! – подозвал он есаула. – А ну гляньте! Что скажете?
Есаул медленно, по слогам прочел текст и удивленно поднял нависающие над глазами мохнатые брови.
– Они там, в комендатуре, чего – охренели? Это ж наш лучший офицер!
– Вот и я говорю… – начал Загорулько и вдруг осознал, что в штаб Гродекова за пьяную драку вызывать не станут, и осекся. – А, кстати, где он?
– В город пошел, – махнул в сторону затихающих темных улиц есаул, – наверное, уже вернулся.
– А ну пошли в лагерь, – забеспокоился Загорулько. – Заодно посмотрим, сколько наши хлопцы на грудь приняли.
Капитан не мог этого объяснить, но у него были очень плохие предчувствия, очень плохие…

* * *

К приходу капитана и есаула в лагерь вернулись все – кроме поручика Семенова.
– Кто видал, куда пошел поручик? – громко вопросил есаул.
– Не‑е, не видали, Никодим Федорыч, – нетрезво протянули казаки. – А шо?
И тогда к Загорулько подошел толмач.
– Ваше превосходительство, – потянул он капитана за рукав.
– Отстань, не до тебя! – отмахнулся Загорулько.
– Я видел их превосходительство, – тихо произнес толмач. – Их в полицию забрали.
– Что‑о?! – обомлел капитан. – Как в полицию?! Кто посмел?!
Через считаные минуты, получив от есаула команду «по коням», отряд ворвался в ночной город. Казаки мигом оцепили полицейское управление, отобрали у часового саблю, пробежали по кабинетам, не особо разбираясь, кто здесь кто, набили морду то ли пяти, то ли шести полицейским, и только у лестницы, ведущей в подвал, застопорились.
– Что там еще?! – взревел, продираясь через ребят, есаул, а едва продрался, замер.
Из подвальных дверей торчал ствол английского пулемета, а прямо за ним угадывалось жесткое, почти нечеловеческое в своем спокойствии, тощее, обрамленное седыми волосами лицо.
– Господин капитан! – полуобернувшись, позвал есаул. – Туточки дипломатический конфликт назревает…
Загорулько прошел мимо расступившихся казаков.
– Мне нужен поручик Семенов, – стараясь не смотреть в черное отверстие ствола, громко объяснил он цель «визита» и повернулся к толмачу, – переведи.
– Семенов арестован, – на прекрасном русском языке отрезал китаец.
– Это я знаю, – жестко кивнул Загорулько, – но на каком основании?
– Семенов убийца и шпион, – коротко ответил седой. – Он будет наказан.
– И у вас есть доказательства? – презрительно усмехнулся Загорулько.
– Солдат уберите, – потребовал китаец, – тогда будем переговаривать.
Загорулько вспомнил телеграмму Никольского коменданта, на секунду задумался и повернулся к казакам.
– Все ребята, спасибо за службу, всем отойти во двор и ждать меня.

* * *

Стопка убористо исписанной иероглифами мятой бумаги капитана ничуть не убедила, однако когда он увидел шифровку с гербом, в груди екнуло. Точно такие же бумаги вез и он сам. Нет, ничего особенного в них не было, скорее просто защита от ненужного любопытства местных самодуров – как раз на такой случай, как сейчас.
Но в одном китаец был прав: никто, кроме начальника отряда, к подобным документам отношения не имел. Лично его, Загорулько, пакет бумаг, включая карты и графики, так и лежал в сумке – листок к листку. И поскольку Энгельгардт убит, а Семенов жив и листок найден по следам продвижения в глубь страны Семенова, выводы напрашивались невеселые.
Загорулько еще раз просмотрел немного испачканную кровью улику, покачал головой и вышел во двор. Теперь он даже представления не имел, как будет отвечать коменданту Никольска.
– Их превосходительство не виноват, – подошел сбоку толмач. – Я точно знаю…
Загорулько вздохнул и вдруг подумал, что, возможно, толмач прав. И если он, капитан русской армии, пусть и формально в отставке, оставит товарища в беде, не проверив данные десять раз…
– Где его взяли? – развернулся он к толмачу.
– У проститутки, – глотнул тот.
– Показывай точно где, – собрался в комок Загорулько. – Я им тут всем покажу кузькину мать!
Толмач кивнул, не теряя ни секунды, быстро повел капитана, а вслед за ним и весь отряд узкой, невыносимо загаженной улочкой, подвел к одной из доброго десятка почти одинаковых дверей и уверенно ткнул пальцем.
– Здесь.
– Ты уверен? – сквозь зубы процедил капитан.
– Да, ваше превосходительство, – опустил плечи тот.
И тогда капитан отошел на пару шагов и с одного удара вышиб дверь ногой. Громко оповестил жителей комнаты, что он намерен войти, не услышал в ответ ни слова, потребовал принести ему лампу, а когда казачки лампу достали, шагнул вперед и окаменел.
– Что там? Что? – напирали сзади. – Ваше благородие, чего там такое?..
Загорулько с трудом удержал рвотный позыв, наклонился и двумя пальцами, за самый краешек поднял замызганный листок. Это была шифровка с орлом – точно такая же, как та, что ему предъявили в полиции.
«С‑сукин т‑ты с‑сын, Семенов! – чуть не зарыдал Загорулько. – Что ж ты натворил, сволочь?!»

* * *

Той же ночью Курбан ушел далеко за пределы лагеря, дрожащими от напряжения пальцами составил особую бабушкину смесь, подпалил, жадно затянулся и почти тут же провалился в никуда. Но шли минуты, а затем и часы, а Бухэ‑Нойона все не было. Более того, не было вообще ничего! И лишь к утру в коротком, как удар ножа, и пронзительном, словно крик сокола, озарении он понял, что прощен.
Не удовлетворившись этим и сильно опасаясь, что Человек‑Бык заставит его нарушить порядок пролития жертвенной крови еще раз, Курбан трижды поклонился каждой стороне света, достал и развернул вымоченную в семи травах кожу, кинул альчики и растерянно хмыкнул. Альчики говорили, что Бухэ‑Нойона в срединном мире более нет – вообще!
Некоторое время он размышлял, поставил вопрос иначе и снова кинул альчики. На этот раз выпало явное указание на глубокую виновность Человека‑Быка, как если бы он нарушил указания какой‑то намного большей силы и даже внес в мироздание сумятицу и ненужный хаос.
Курбан подумал, не кинуть ли альчики еще раз, чтобы выяснить, чем грозит проступок Бухэ‑Нойона и что будет с ним, с Курбаном, дальше, и… не рискнул. Боги не любили, когда смертные совали носы в их планы и дела, даже если это делает шаман.
Пошатываясь, Курбан вернулся в лагерь, присел около вповалку спящих у потухшего костра казаков и в следующий же миг почувствовал, как волосы на его загривке встают дыбом. На бревне, привязанная крепким шелковым шнурком к руке одного из спящих, сидела дрожащая от холода обезьяна.
– Мечит?! – обомлел Курбан. – Великий Эрлик‑хан! Ты что – взамен Бухэ‑Нойона послал мне Мечит?!
Худшей казни для него Владыка Преисподней и измыслить бы не смог.

* * *

4 июня 1898 года после двухчасовой аудиенции у Дэ‑Цзуна совершенно ошалевший от немыслимой удачи Кан Ювэй наконец‑то поверил, что его назначили прикомандированным секретарем Главного управления иностранных дел – с правом непосредственного доклада императору. Более того, Дэ‑Цзун принял почти все его предложения! И – самое немыслимое – Дэ‑Цзун сразу, без малейшей проволочки предложил Кан Ювэю подготовить проект указа «Об установлении основной линии государственной политики»… чтобы было что показать Гуансюю.
– Меня допустят к Гуансюю? – не веря, что это с ним происходит наяву, обомлел Кан Ювэй.
– Вы имеете на это право, – сухо кивнул Дэ‑Цзун. – Просто запишитесь в канцелярии и ждите назначенной даты.
Кан Ювэй схватился за сердце и счастливо, во весь рот разулыбался. И меньше чем через неделю это произошло.

* * *

Император долго и внимательно изучал коленопреклоненного философа и вдруг улыбнулся.
– Мне как раз недавно приснился замечательный сон.
Кан Ювэй удивленно хлопнул глазами, не зная, что ответить, но Их Величество, похоже, уже вспомнил, зачем просил аудиенции прикомандированный секретарь МИДа.
– Расскажите мне о ваших идеях, Кан Ювэй. Вы ведь, говорят, настоящий современный ученый, – император мечтательно вздохнул, – а я так люблю все современное…
Кан Ювэй вытаращил глаза: в Поднебесной было принято любить только древнее! Однако спустя полчаса они уже болтали, как хорошие знакомые, и Кан Ювэй взахлеб перерассказывал все свои реформаторские идеи: об отмене системы экзаменов, об открытии в Пекине университета, о модернизации флота и порядке принятия государственного бюджета – обо всем!
– Все дело в моей новой доктрине трех стадий развития общества! – с жаром объяснял Кан Ювэй. – Понимаете?! Должна быть строгая корреляция стадиальных изменений во времени и пространстве! И пока мы находимся на стадии хаоса, внутренним содержанием целого является отдельная провинция, а внешним – вся Поднебесная. Понимаете?
– Интересно‑интересно… – ошарашенно моргал император.
– Но когда мы войдем в стадию подъема к равновесию, все изменится! И вот тогда…
Император хмыкнул и вдруг опечалился, а Кан Ювэй запнулся на полуслове и замер.
– А что мне делать со старухой? – болезненно сложил брови шалашиком Гуансюй. – Скажи мне, философ, что мне с ней делать?
Кан Ювэй похолодел. Он прекрасно знал, что у этих стен могут быть уши и кое‑кому одно неосторожное слово может стоить головы. Но останавливаться на полпути? Особенно теперь, когда победа его идей так близка?!
– У Вашего Величества гораздо больше сторонников, чем он думает, – отважно выпалил он и невольно повел шеей.
Голова пока держалась на месте.

* * *

На третьем допросе поручик его узнал.
– Вы ведь тот самый полицейский, – прищурив глаза, уставился он на Кан Ся. – Из Айгуня.
Кан Ся сухо кивнул.
– Да. Мы встречались в Айгуне.
– Тогда мне все ясно, – обреченно откинулся головой на стену русский. – Вы просто мстите за мою жалобу на вас губернатору и пытаетесь сжить меня со свету. Это ведь вы подкинули этот листок на труп!
Кан Ся даже не пошевелился, и тогда русский глотнул и вдруг побледнел и, продолжая начатую мысль скорее для себя, чем для оппонента, оторопело произнес:
– Но это ведь значит, что именно вы и организовали нападение хунгузов на отряд… Вы убили Энгельгардта… Вы украли его бумаги… И вы казнили хунгузов, чтобы не осталось ни одного свидетеля. Бог мой!
Кан Ся передернуло; он снова с необыкновенной ясностью вспомнил этот звук падающей в песок головы.
– Нет, Семенов, все было не так, – удерживая рвотный позыв, возразил он, – это вы, я думаю, продались японской разведке – еще в Петербурге. И когда нанятые ими хунгузы открыли стрельбу, вы украли бумаги Эн… гель… гардта, а чтобы запутать следствие, подали жалобу на меня.
– Чушь! – затряс головой Семенов. – Я – русский офицер, и я – прошу запомнить – не продаюсь!
– А я офицер Поднебесной, – гордо задрал подбородок вверх Кан Ся и заметно заволновался, – мы слово «честь» знали, когда вы еще дань татарам платили!
– А то вы не платили! – язвительно хохотнул Семенов. – Да вы под маньчжурами уже триста лет сидите и пикнуть не смеете!
Кан Ся побледнел.
– Выбирайте слова! Вы – глупец!
– Это ты – дурак заносчивый! – взвился Семенов. – Тоже мне, Пинкертон нашелся!
Кан Ся растерялся. Он изучал Конфуция и Лао‑Цзы, римское право и всемирную историю, но вот что такое «Пинкертон», увы, не знал. Это явно было что‑то оскорбительное, но как ответить достойно, так, чтобы не попасть впросак, придумать не мог. И в этот момент в дверь постучали.
– Ваше превосходительство, – просунул в кабинет аккуратно обритую голову часовой, – там опять этот русский пришел.

* * *

Следовало признать: если бы не толмач, Загорулько так и уехал бы, оставив поручика в лапах китайской охранки, но Курбан объяснил все так просто и доходчиво, что капитан с минуту, совершенно потрясенный, молчал, а затем, решительно отказавшись от сопровождения и прихватив с собой только толмача, выехал в управление полиции.
Около получаса он добивался приема у капитана Кан Ся, а затем решительным шагом прошел в огромный, практически пустой кабинет, без приглашения уселся на единственный стул и заложил ногу за ногу.
– Семенов невиновен.
– Докажите, – нагло посмотрел ему в глаза китаец.
– Все просто, – усмехнулся Загорулько и вытащил из офицерской сумки обильно испачканный кровью листок. – Видите?
Кан Ся напрягся.
– Я нашел его около трупа убитой проститутки. И знаете, о чем это говорит?
Кан Ся заволновался.
– Правильно, офицер, – язвительно усмехнулся Загорулько. – Это говорит о том, что Семенов ни при чем и кто‑то пытается свалить на него преступления. Потому что когда вы его арестовали, эта ваша китайская шлюха была еще жива. У Семенова алиби! Хоть это вы понимаете, «господин Пинкертон»?!
Лицо Кан Ся потемнело. Он знал, как переводится латинское слово «алиби», но вот термин «Пинкертон» совершенно выводил его из себя!
– В общем, так, офицер, – победно ухмыльнулся в омерзительно рыжие усы Загорулько. – Через три минуты вы его выпускаете, или я сообщаю о ваших недостойных офицера происках прямо в Пекин.
В лицо Кан Ся бросилась кровь, но он справился с собой и надолго ушел в себя.
– В Пеки‑ин, – напомнил о себе Загорулько. Кан Ся не двигался и даже не моргнул.
– Я до самой императрицы дойду, – уже увереннее пригрозил капитан.
Китаец вздрогнул и с явным неудовольствием перевел взгляд на Загорулько.
– Хорошо, капитан, я его отпущу, – кивнул он. – Но данной мне властью я задерживаю в Гунчжулине весь ваш отряд – до полного выяснения обстоятельств.
– Это еще почему?! – возмутился Загорулько и тут же сник. В том, что убийца, оставивший длинный кровавый след через всю Маньчжурию, кто‑то из его отряда, сомнений не было даже у него.

* * *

Содержание беседы Гуансюя и Кан Ювэя пересказали императрице спустя полчаса после завершения аудиенции, и Лучезарная испытала такой гнев, что едва не избила неправильно подавшего ей курительную трубку евнуха особой бамбуковой палкой для битья старых евнухов. И лишь в последний миг удержалась и ограничилась шестью ударами, правда, от души.
Но прошел час, другой, и за трубкой с опием Старая Будда постепенно пришла в нужное расположение духа.
«Гуансюй – еще щенок, – думала она, – Кан Ювэй тоже не из тех, кто может претендовать на власть. Но кто же тогда за этим стоит? Ли Хунчжан?»
Она сердито пыхнула трубкой. За эту подписавшую кабальный договор с Россией старую лису ее просил чуть ли не весь двор начиная с евнухов, и она прислушалась к мольбам и позволила Ли Хунчжану подать в отставку и уйти руководить губернией.
«Нет, это не его затея, – решила Орхидея, – Ли Хунчжан голову в пасть дракона совать не станет, но кто тогда? И, кстати, зачем Дэ‑Цзун принял этого философа на службу? Нет ли здесь тайного интереса?»
Она затребовала доклад о Кан Ювэе и вскоре была вынуждена признать, что Дэ‑Цзун практически не мог не принять Кан Ювэя. Блестяще сданные экзамены, протянувшееся на четыре тысячи лет назад генеалогическое древо с тринадцатью видными учеными в роду, создание патриотической организации, призванной усилить роль государства, семь поданных двору обширных меморандумов об улучшении системы управления страной…
Цыси помнила один из этих меморандумов, попавший к ней в руки лет шесть назад. Она попыталась было понять, чего хочет молодой ученый, но уже на втором листе отчаянно раззевалась и почувствована, что засыпает. Впрочем, главное она из доносов евнухов и царедворцев уловила: Кан Ювэй, безусловно, бунтарь, но слишком хитрый, чтобы поймать его на слове.
И все равно она знала: не в этих двоих дело. Ни философ, ни слабый, мечтательный император на реальную власть претендовать не могли. Но кто‑то ведь за этими двумя стоит? Кто‑то ведь ждет, когда плод достаточно созреет, чтобы сорвать его… Но кто?
У нее всегда был исключительный нюх на заговоры, но она впервые не чувствована никакой опасности, так, словно эти двое были и впрямь просто зарвавшиеся и никому особо не интересные мальчишки.
«Что ж, подожду и я», – пыхнула трубкой Цыси и улыбнулась. Она знала, что заговорщик, если он есть, рано или поздно себя выдаст. Главное, не мешать этим двоим – пусть развлекаются…

* * *

Кан Ювэй торопился. Все, что он хотел бы вложить в уста императора, было давно уже заготовлено в проекте меморандума из 10 000 слов, и теперь каждый второй день в свет выходил новый указ Гуансюя.
Вряд ли даже понимавший, о чем идет речь, Его Величество просто из желания хоть каких‑нибудь перемен высочайше повелевал всемерно содействовать развитию новых отраслей хозяйства, перевооружить армию, провести решительную чистку ее личного состава и смело ликвидировать ненужные учреждения.
Дошло до того, что впервые за всю историю Поднебесной верховная власть распорядилась ввести в программы обучения чиновников историю Запада и политэкономию и обещала поощрение за издание иностранных книг, а также газет и журналов! И… никакой реакции со стороны Старой Будды. Более того, по слухам, она жестко затыкала рот каждому, кто умолял ее остановить молодого императора!
Это было похоже на прекрасную сказку.

* * *

У Курбана были все основания опасаться прихода Обезьяны‑созвездия Мечит в этот мир. Отвечавшее за погоду капризное и вздорное божество уже на памяти предков Курбана едва не заморозило всю землю, и если бы боги не украли у нее одну, самую опасную звезду, кто знает, чем бы все закончилось.
Однако теперь Мечит преданно служила Владыке Преисподней, взвешивая отображенные Зеркалом Правды Бухэ‑Нойона грехи людей на своих безупречных Весах. И, если честно, увидев богиню в образе привязанной на шелковый шнурок обезьянки, Курбан первым делом подумал, что на этот раз Вселенной точно пришел конец. Явление второго подряд слуги владыки ада в этот мир случайностью быть не могло.
Решивший внести ясность Курбан со всеми предосторожностями покинул срединный мир, однако выяснить, что творится наверху и внизу, не удалось. Он проделал это еще раз и еще, но каждый раз возвращался в еще большем смятении духа. Потому что и внизу, и наверху творилось черт знает что!
Все выглядело так, словно случайное убийство китайской проститутки, в силу того, что его на пару произвели шаман и бог с бычьей головой, стало истинным жертвоприношением – правда, неизвестно кому – и сдвинуло какие‑то очень важные слои между мирами. И… не в пользу Эрлик‑хана.
Пожалуй, только поэтому посланная владыкой ада на землю бесноватая Мечит и ограничилась лишь грандиозным разливом Желтой реки да засухой – словно из‑за того, что ей надели железный намордник и посадили на прочный шелковый шнурок.
Но кто бы это мог проделать с самой Мечит,
Курбан даже не представлял.

* * *

Граф Муравьев ни черта не понимал. В последнее время Его Величество словно заковали в кандалы и посадили на цепь возле алтаря. Вместо того чтобы наращивать военное присутствие в Китае, он запретил всяческое продвижение войск. Более того, вместо того чтобы заняться окончательным разделом сфер влияния в Китае между Россией и европейскими державами, он санкционировал ускоренное строительство толком даже не защищенной Охранной стражей КВЖД!
А в конце августа случилось нечто и вовсе невероятное: Государь Император Николай II подписал и распорядился опубликовать в «Правительственном вестнике» ноту к правительствам государств о созыве конференции по всеобщему разоружению!
Ситуация складывалась немыслимая. С просьбой как можно скорее начать войну Муравьева уже чуть ли не полгода донимали все: путиловцы с их новыми, но еще нигде не «обкатанными» гаубицами, Безобразов с его грандиозными связями и не менее грандиозными планами хозяйственного освоения корейского приграничья, военный министр Куропаткин наконец… И впервые графу нечего было им пообещать. Своей столь несвоевременной миротворческой нотой Его Величество ликвидировал сам повод для войны – даже самой маленькой!
Трудно было сказать, понимает ли сам Николай II всю пагубность своей «мирной инициативы» для столь славной военными победами России. А уж отхватившие в свое полное распоряжение три четверти побережья Китая европейские страны и вовсе отнеслись к внезапной инициативе русского царя, мягко говоря, с недоумением. Разоружаться сейчас, когда новый передел мира только начинался, выглядело полным безумием.
И источником этого безумия было первое лицо России.

* * *

То, что происходило с поручиком Семеновым после освобождения из лап китайской охранки, иначе как полным безумием назвать было сложно. Потому что первым делом его снова арестовали – на этот раз свои.
Под усиленной охраной специально высланного конвоя поручика препроводили в Порт‑Артур, наскоро допросили о происшествии в Айгуне, потребовали объяснить происхождение найденной на теле проститутки окровавленной шифровки, сунули в сырой полуподвальный каземат и… словно забыли.
Нет, поручик так просто не сдался. Он отсылал в Хабаровск прошение за прошением и в каждом настойчиво требовал, во‑первых, разъяснить ему его вину, а во‑вторых, поскорее назначить суд. Просто потому, что сидеть в этом каменном мешке один, два, а затем и три месяца подряд – пытка хуже каторги!
Но шел месяц за месяцем, а ничего не происходило – вообще ничего!

* * *

Курбан ждал. Посланная Эрликом на землю Мечит давно была здесь; шаман видел ее повсюду: на базаре, возле палатки одинокого циркача, а то и в виде каменных изваяний в храмах. Но, вопреки своим наклонностям, Обезьяна‑созвездие была тиха, терпелива и вдумчива и, похоже, занималась исключительно тем, зачем ее и послали, – тщательно взвешивала все грехи занявших землю богатыря Манджушри китайцев и русских.
Шаман и верил и не верил в то, что Небесный Ульген разрешил Эрлику осуществить возмездие, но иного объяснения прихода в срединный мир двух служителей Эрлик‑хана подряд не находил. Это могло быть только назревающее небесное правосудие.
Дело было давнее и тянулось уже более полутысячи лет – сколько именно, не знала даже бабушка Курбана, – но началось оно еще с тех времен, когда был жив основатель Великого Курбустана – Курбустан‑акай.
Шаман задумался. Если быть совсем уж точным, все произошло, когда у Курбустан‑акая один за другим родились трое сыновей: Эджен‑хан, Орус‑хан и Эрлик‑хан. Только поэтому однажды и вышло так, что некогда единая держава стала союзом троих – Уч‑Курбустаном.
Эджен‑хан вошел в дом женщины‑Змеи, лег с ней как муж и стал править на востоке, у берегов Желтого моря, а Орус‑хан вошел в дом женщины Дерева, лег с ней как муж и стал править на западе, у Северного моря, в котором добывают солнечный янтарь. И только великий Эрлик‑хан – самый старший и самый достойный из братьев – остался в доме матери‑Птицы и после смерти отца лег с ней как муж и стал править в центре всего срединного мира. Потому Эрлик‑хана и прозвали Номун‑ханом – царем закона и владыкой веры, а его священную мать и царицу – Курб‑Эджен – Госпожой Курбустана. И – Великая Мать! – как же счастливы были покоренные племена и народы этой обширной земли!
Они были так счастливы, что запомнили это время как Золотой век. Даже теперь, спустя двадцать семь поколений, Курб‑Эджен – чаще всего под именем Гурбельджин – почитали и китайцы, и монголы, и даже маньчжуры! Но, похоже, счастье не бывает вечным; по крайней мере, именно тогда и появился избранный Хунгуз‑ханом Темучжин.
К тому времени ненасытность Хунгуз‑хана достигла совершенно неприличных размеров, и он женился даже на старухах, только бы побрататься с еще одним племенем. Он стал аньдой стольких родов, что даже китайская царица была вынуждена признать Хунгуз‑хана своим родственником! Вот тогда он и договорился и с ней, а затем и с русской Апай Кесар Богдо по имени Ульген‑Эхе – Матушкой Ольгой – о новом переделе земли.
В те времена матушка орусов как раз упустила из‑под своей руки город на двух морях Биз‑Аньду – величайшую столицу всех западных племен‑побратимов. Поэтому ей было глубоко наплевать на судьбу своей сероглазой и широкоскулой тангутской сестры Гурбельджин. И никто не выступил на защиту материнской земли, когда племена Хунгуз‑хана вошли в Тангуг, никто не оплакал удавленного, дабы не пролить священной крови, мужа царицы Эрликхана, и никто не остановил старого бандита, когда в его палатку притащили саму Гурбельджин – Мать центра мира.
Хунгуз‑хан знал, что делал. Сумей он оставить в сорокапятилетней Гурбельджин свое семя, и кровь безродного монгола смешалась бы с царской кровью, а его потомок имел бы моральное право почти на все. Но мужских сил у семидесятидвухлетнего старца к тому времени осталось уже немного, и когда он для поднятия того, что вечно лежит, затребовал особой ласки, царица просто откусила ему оба его поганых ядра.
Кастрированный, словно евнух из гарема, Хунгуз‑хан умер на следующий день, как дружно врали подчиненные его сыновьям летописцы – якобы упав с лошади во время охоты. А великую Гурбельджин обвинили в колдовстве и закопали живьем, головой вниз, чтобы вместе с ней удержать в сырой земле и ее колоссальную по своей мощи царскую душу‑сульде.
Убитый чуть ранее и уже поставленный Ульгеном править всем царством мертвых Эрлик‑хан принял свою жену в преисподней со всеми полагающимися Матери мира почестями, но оставшийся на земле ее народ это уже не спасло. Оставшиеся без Матушки, словно пчелы без царицы, тангуты растерялись. У Гурбельджин, так уж вышло, не было дочерей, а есть ли у нее сестры – какой угодно степени родства, – знали только казненные вслед за своей повелительницей звездочеты и летописцы.
Вот тогда и началась самая бессмысленная и жестокая за все тысячелетие бойня – дети старого мертвого хунгуза предали смерти и отправили в нижний мир, вслед за Эрликом и Гурбельджин, всех тангутов до единого. А затем они сровняли с землей дворцы и храмы, сожгли библиотеки, и Сердце Уч‑Курбустана замерло.
Только одна‑единственная девочка, имевшая право носить священный титул Курб‑Эджен, была спасена волею небес. Только одна тоненькая – в ниточку, не более – кровная линия сумела протянуться до сего дня – на двадцать семь шаманских поколений. И последней царицей без народа и жрицей без храма была погибшая под мечом китайского палача семнадцатилетняя мама Курбана.
Теперь возмездие за предательство, о котором веками мечтали его праматери, медленно, но верно приближалось. Сложно было сказать, как именно это произойдет: нашлет ли Эрлик‑хан на китайцев и орусов опустошительный мор или разверзнет под ногами клятвопреступников землю, одно было предельно ясно: боги дозволили Эрлику осуществить правосудие.
Шаман был уверен: не потеряй Бухэ‑Нойон самообладания и не убей руками Курбана – совершенно беззаконно – эту шлюху, суд бы давно состоялся. Но после этого жуткого злодеяния небеса определенно засомневались в правоте Эрлик‑хана и приостановили почти все. Так что даже сумасбродная и капризная Мечит была вынуждена вести жизнь постника и аскета, и ничего, кроме как ждать воли небес, Курбану не оставалось.

* * *

Когда обезьянка, отобранная у какого‑то китайца и ставшая всеобщей любимицей застрявшего в Гуанчжоу отряда, заболела, переполошились все. Никодим Федорыч самолично послал трех казаков на поиски лекаря, и ребятки довольно быстро приволокли старого седого китайца, тщетно уверявшего, что он не понимает в обезьяньих недугах ровным счетом ничего.
– Если помрет, – перевел китайцу напутствие есаула Курбан, – попробуешь нашей казачьей плетки.
Тот испуганно вжал голову в плечи и сразу же начал доставать из инкрустированной речным перламутром шкатулки длинные серебряные иглы.
Понятно, что обезьянка первым делом искусала лекаря, а к вечеру ей стало так плохо, что бедняга даже не могла поднять голову, чтобы утолить мучающую ее непроходящую жажду.
И тогда до Курбана дошло.
Он дождался темноты, а когда казаки улеглись, отозвал в сторонку не смыкавшего глаз третьи сутки «хозяина» Мечит – молодого белобрысого казачка.
– Есть одно средство, – шепотом произнес шаман. – Пойдем со мной, я приготовлю…
Казачок посмотрел на толмача мутным от усталости взглядом и покорно поплелся к основательно загаженной за три месяца стоянки рощице у ручья.
– А ты точно знаешь, что надо делать? – едва ворочая языком, бормотал он.
– Она все время хочет пить, а напиться не может. Ты видел? – вопросом на вопрос ответил Курбан.
– Ну, видел…
– Я знаю, как ее напоить, – пояснил Курбан и поднял руку. – Все. Пришли. Становись на колени.
– Чего‑о? – округлил бессмысленные глаза казак.
– Просто так удобнее, – пояснил Курбан и вспомнил, что говорил в таких случаях есаул. – Что ты прям как маленький? Становись, я сказал!
Казак недоуменно хмыкнул и опустился на колени.
– Держи, – сунул ему в руки большую деревянную чашку Курбан, – крепко держи.
Казак пожал плечами и принял чашку.
– А теперь закрой глаза.
Казак подчинился, и Курбан вытащил из рукава острый кремниевый нож, быстро огляделся по сторонам и уверенно чиркнул парня по горлу.
Уже через три минуты он поставил перед Мечит наполненную теплой, еще живой кровью чашу, и она сначала повела черными, высохшими от жара ноздрями, затем открыла глаза, с усилием поднялась, встала на четвереньки и принялась жадно лакать. А той же ночью шаман получил невероятное по яркости и ясности озарение, из которого следовало, что словно застрявшая на одном месте история земли богатыря Манджушри снова двинулась вперед.

* * *

В ту ночь Гуансюю приснилась обезьянка. Она стояла на четвереньках и жадно лакала из большой деревянной чашки что‑то красное, наверное, перцовый соус. Это было так странно, что император даже проснулся. Он встал с «драконова ложа» и, чувствуя, как сильно бьется сердце, выглянул из почивальни. Приставленные к нему императрицей евнухи снова не спали.
Гуансюй вздохнул. В последнее время он чувствовал опасность всей кожей. Нападки на его либеральную линию участились, да и старуха стала нервничать. Что‑то внутри подсказывало императору, что медлить более нельзя и если упустить свой шанс, то второй раз история его не предоставит. Конечно же, он боялся. Но долгие, полные иносказаний беседы с ближайшим окружением и особенно с генералом Юань Шикаем убедили его, что Кан Ювэй прав и друзей у него, императора Поднебесной, действительно больше, чем кажется. А недавно он осознал, что далее медлить и впрямь немыслимо.
Гуансюй вспомнил вчерашний вызов к Цыси и поежился. Потому что едва он вошел в Зал Долголетия и завершил все предписанные ритуалом поклоны, как она хлопнула ладонью по столу и закричала:
– Я думала, ты уже вырос и поумнел! Потому и доверила тебе власть!
Гуансюй растерялся.
– А ты позоришь наших прародителей! – продолжала кричать императрица. – Хочешь погубить страну?!
Гуансюй торопливо поклонился.
– Святая Мать напрасно слушает клевету. Я хоть и не очень умен, но не до такой же степени! Все, что я делаю, я делаю исключительно для блага Поднебесной и счастья ее обитателей!
Цыси гневно дернула головой.
– Ты еще смеешь спорить?! А что пишет о тебе в своем докладе Ван Чжао?! Ты думаешь, я совсем ослепла и оглохла?! Посмотри, что о тебе говорят!
Она швырнула ему в лицо кипу бумаг, и стоящий на коленях евнух принялся торопливо их собирать, а затем с поклоном, снизу вверх, подал Гуансюю. Император глянул на один листок, на второй и прикусил губу – это были доносы.
– Почитай это, Гуансюй, – высокомерно – даже не посоветовала – распорядилась старуха, – и на будущее призадумайся…
Вернувшись во Дворец Небесной Чистоты, Гуансюй внимательно прочитал доносы и несколько успокоился – ничего необычного в них не оказалось. Он прилег, подал евнуху с опахалом знак, чтобы тот подошел ближе и махал сильнее, и, прикрыв глаза, попытался представить, что еще, помимо этого, может быть известно императрице, и даже сам не заметил, как заснул. А той же ночью ему приснилась обезьянка, и спустя два дня император все‑таки решился и велел вызвать только что назначенного начальником военного округа Юань Шикая.
– Вот ты сейчас едешь на очень важную должность, – дождавшись, когда генерал совершит полагающиеся поклоны, медленно проговорил Гуансюй. – А по‑настоящему ли ты предан государству?
Генерал оторопел. По его лбу пробежала крупная капля пота, и он с размаху стукнулся головой об пол.
– Род вашего ничтожного раба из поколения в поколение пользуется милостями фамилии Вашего Величества, – задыхаясь от ужаса, выдавил он, – да я скорее позволю разрезать себя на куски, чем изменю Вашему Величеству!
Гуансюй удовлетворенно улыбнулся.
– Очень хорошо. Тогда возьми этот пакет и исполни все, что там написано. Немедленно. Сумеешь – награжу. Очень щедро награжу.

* * *

Спустя два часа пакет с приказом немедленно казнить генерал‑губернатора столичной провинции Жун Лу, а затем уничтожить и всех остальных сторонников императрицы был в руках Цыси. Юань Шикай не рискнул пойти против Жун Лу и уж тем более против самой Старой Будды, а потому просто передал пакет генерал‑губернатору и, многократно заручившись его покровительством и защитой, срочно выехал из столицы – принимать военный округ.
Цыси бегло просмотрела бумаги, побагровела и повернулась к доставившему ей пакет Жун Лу.
– Немедленно собрать совет, – полыхая еле сдерживаемой яростью, прошипела она. – Поднять мою маньчжурскую гвардию. Ввести в Пекин преданные мне войска. Гуансюя изолировать. Кан Ювэя и прочих прихлебателей казнить. Немедленно! Слышишь?!!
Генерал‑губернатор преданно ткнулся лбом в мраморный пол.
– И еще… – взбешенная Цыси перевела дух. – Возможно, Гуансюю придется умереть. Но таблетки пусть найдут в доме у Кан Ювэя.
Жун Лу оторвал лицо от пола.
– Ваше Величество, по моему глупому разумению, если возникнут подозрения по поводу смерти императора, этим немедленно воспользуются иностранцы – как предлогом для еще одного вторжения.
Цыси задохнулась от гнева и лишь огромным усилием воли удержала себя в руках.
– Хорошо… я согласна… Тогда распорядись пустить слух, что он серьезно заболел, а там посмотрим.

* * *

21 августа 1898 года наместник императора в Квантунской области Алексеев получил из Пекина шифрограмму о государственном перевороте. Русский консул сообщал, что от имени Гуансюя уже издан указ, в котором он решительно осуждает забывших заветы предков реформаторов и просит Милостивую и Лучезарную Императрицу Цыси взять всю полноту власти в свои руки.
Цыси униженную просьбу Гуансюя удовлетворила мгновенно. Она не только издала указ об упразднении всех без исключения реформ, но и распорядилась отрубить головы шестерым ведущим реформаторам. Говорили, что сбежать удалось только вовремя кем‑то предупрежденным главным идеологам перемен Кан Ювэю и Лян Цычао.
Алексеев сразу же послал телеграмму в Петербург, но ни Муравьев, ни военный министр Куропаткин подсказать, как использовать ситуацию к пользе России, не сумели. Один все время талдычил, что нужно восстанавливать позиции в Корее, а второй все допытывался, можно ли протянуть ситуацию, пока не подойдут из Петербурга новые, нигде еще не испытанные орудия Путиловского завода. А тем временем из Пекина шли новости одна страшнее другой.
Как сообщил русский консул, когда по указу императрицы всех шестерых реформаторов обезглавили, началась настоящая истерия. Так, неизвестные люди, при полном попустительстве полиции, выволокли из дома и публично казнили нескольких видных, но настроенных прозападно ученых. А уже к обеду улицы столицы заполнили переодетые обывателями солдаты, отлавливающие и забивающие до смерти каждого встречного иностранца – купцов, служащих консульств, журналистов…
Но действительно массовые репрессии начались, когда в столицу вошли войска генерала Дун Фусяна. Так, арестовали и мгновенно приговорили к казни старого, мудрого и уж точно не принадлежавшего команде реформаторов министра финансов, и все шло к тому, что через несколько дней в Китае просто не останется людей, с которыми еще можно вести диалог.
Но и это было не самое страшное. По сведениям контр‑адмирала Дубасова, Великобритания мгновенно воспользовалась ситуацией, и на рейде у Дагу уже появились ее военные корабли.
И вот тогда Алексеев собрал совет.
– Что скажете, господа? – оглядел он замерших за длинным столом людей в военной форме.
– К войне надо готовиться, Евгений Иванович, – веско подал голос контр‑адмирал Дубасов. – Нельзя нам англичан в Китай запускать.
Алексеев устало потер виски.
– Спорное предложение, Федор Васильевич, крайне спорное… И потом, какими силами вы собираетесь воевать с владычицей морей? Мы даже Корею покинули потому, что воевать нечем.
– Наше дело приготовиться, – пробурчал контр‑адмирал, – а там… как скажут.
Алексеев досадливо крякнул: контр‑адмирал явно не понимал, что проведение широкомасштабной подготовки к войне вполне может эту самую войну и спровоцировать.
– А еще какие предложения?
Генералы потупили головы.
– Это не Черное море, Евгений Иванович, – печально произнес кто‑то, – да и Китай – не Турция, здесь не одна Британия опасна. Эти косоглазые только и ждут…
Наместник императора вздохнул. Здесь, в Квантуне, и вправду многое было необычным: область‑то по всем документам русская, а страна чужая – выйди на улицу, и каждые девять из десяти будут мало того что нерусские, так еще и подданные Китая! Даже он сам порой не вполне понимал, что ему, наместнику императора всея Руси, здесь можно, а чего нельзя.
– Учения надо провести, Евгений Иванович, – наконец‑то подал голос генерал Линевич. – Лазареты проверить, гауптвахту, провиант и боеприпасы пересчитать, ну, и шваль всякую из Порт‑Артура вычистить.
Совет негромко загудел в знак одобрения и поддержки.
– Да и британцев нам бояться не след, – уверенно добавил Линевич. – Если попустить, вот тогда они точно…
– Вы что, предлагаете дать им повод для войны, генерал? – оборвал дерзкого Алексеев.
– Я предлагаю продемонстрировать уверенность, Евгений Иванович, – нахально сверкнул глазами Линевич. – Они на рейде встали, и нам пора; они десант, и мы… Если не опережать, никакого повода не будет, а там еще посмотрим, у кого натура крепче окажется…

* * *

Уже на следующее утро всю ночь наблюдавшие за маневрами двух противостоящих флотов китайские моряки доложили генерал‑губернатору столичной провинции о начале военных действий между Россией и Англией. Жун Лу не поверил, потребовал детального отчета, а когда получил его, то охнул: война двух морских гигантов у самых берегов Поднебесной была предрешена; оставалось ждать, кто нанесет первый удар.
Два дня поручик Семенов наблюдал из решетчатого окна сырого полуподвала за небывалой активностью русской армии и флота. Вдруг безо всякой видимой причины мимо каземата начали таскать ящики с боеприпасами и провиантом, маршировать пехотные взводы и полувзводы, несколько раз, явно пристреливаясь к акватории, громыхнули морские орудия. А потом железная дверь загрохотала, и в камере появились два вооруженных карабинами матроса.
– Братцы, – кинулся к ним Семенов, – что там наверху? Неужто война?!
Матросы молча встали по сторонам тяжелой железной двери, а выступивший вперед мичман презрительно шевельнул толстыми прокуренными усами.
– Собирайтесь, поручик.
– Куда? – внезапно испугался Семенов. – Что происходит? Куда вы меня хотите отвести?
– Вас ждет военно‑полевой суд, поручик, – нервно отозвался мичман и вдруг перешел на «ты»: – Так что будь мужиком: иди и получи, что тебе положено.
Семенов вздрогнул, чуть было не подался назад, а потом тряхнул головой и решительно шагнул вперед.
Караульные провели его узким двором, затем вывели на залитый солнцем огромный, усыпанный военными моряками плац, и Семенов вдруг отчетливо услышат сухой залповый шлепок и похолодел.
«Это война, – подумал он, – и сейчас по законам военного времени для меня все закончится… и для Серафимы тоже…»
Мысль об остающейся без содержания сестренке так его расстроила, что когда поручика завели в здание военного суда, он едва удерживал слезы. Семенов покорно прошел в большой светлый кабинет, встал во фрунт перед большим, обитым зеленым сукном столом, чувствуя себя за пределами времени и пространства.
Его о чем‑то спрашивали, и он что‑то отвечал. Ему показывали заляпанную кровью шифровку, и он подтверждал, что уже видел ее, а потом судья объявил вызов свидетеля, и все вмиг переменилось.
– Насчет шпионажа мне неизвестно, но вот в убийствах поручик Семенов не виновен, – прямо заявил капитан в отставке Загорулько. – Я сам поначалу думал, что это он, а вот недавно… уже когда Семенова арестовали, еще троих наших зарезали – точно так же, как и китайцев. Рапорт я по этому делу уже подал.
Семенов оторопело посмотрел на Загорулько. Капитан выглядел страшно усталым, измотанным, но в своей правоте уверенным полностью. А потом судьи быстро и неслышно перекинулись несколькими словами, и Семенов понял, что сейчас будет свободен, и в этот самый миг его озарило.
– Павел Авксентьевич! – не обращая внимания на уже начавшего зачитывать приговор судью, повернулся он к Загорулько. – Это толмач!
Капитан растерянно моргнул.
– Подсудимый Семенов! – грозно окликнул поручика судья.
Но тот его даже не услышал.
– Только трое находились в Благовещенске во время гибели нашей экспедиции, – не столько для Загорулько, сколько для себя горько проговорил Семенов, – я, толмач и еще этот пропавший солдатик… Шалимов.
Капитан Загорулько еще более растерянно моргнул и вдруг охнул.
– Точно!

* * *

После той первой чашки крови Мечит как сорвалась с цепи: стоило Курбану запоздать с принесением очередной, убитой по всем правилам ритуала жертвой, и она или устраивала совершенно жуткий, действительно как из ведра, немыслимо холодный ливень, или насылала такой ветер, что падали старые тутовые деревья. А между тем с кандидатами в жертвы с каждым днем становилось все сложнее.
Во‑первых, по приказу начальника местной полиции бивуак экспедиции находился под неусыпным наблюдением трех‑четырех китайских караульных. А во‑вторых, каждое новое убийство вызывало всплеск бешеной активности не только у местной полиции, но и казаков отряда. И в последнее время их отягощенные подозрением и вечным ожиданием беды взгляды все чаще останавливались на толмаче‑тунгусе.
Но более всего Курбана беспокоило то, что Мечит вела себя не лучше Бухэ‑Нойона и совершенно не желала считаться с обстоятельствами. Сумасбродное божество приходило, когда хотело, брало, что хотело, и уходило так же спонтанно и внезапно. А Курбан потом долго отмывался от жертвенной крови, упрашивая Великую Мать отвести глаза русским и полиции – хотя бы на время.
И Великая Мать отводила – сколько могла. Но однажды утром по знаку есаула Добродиева Курбана взяли с двух сторон под мышки, туго стянули кожаным ремешком руки за спиной и силком усадили на бревно у костра.
– А ну‑ка, принесите сюда его мешок, – мрачно распорядился есаул.
Самый молодой казак бегом отправился за дорожным мешком толмача, а Добродиев уставился на Курбана тяжелым, немигающим взглядом.
– Я за тобой давно наблюдаю, толмач, и с каждым днем ты мне нравишься все меньше… Сейчас и проверим, что ты за птица.
Курбан похолодел и попытался встать, но его тут же силой усадили обратно.
– Давай, – принял мешок есаул, – сейчас мы о тебе мно‑ого чего узнаем…
Он перевернул мешок, вытряхнул все, что там было, себе под ноги и замер.
– Мать честна! Хлопцы! Вы только гляньте, сколько всякого барахла!
Добродиев ковырнул носком сапога туго набитые травами и смесями мешочки, решительно сгреб их ногой в костер, а затем нагнулся и поднял связку священных кожаных онгонов.
– А это что за дерьмо?
– Онгон, – выдохнул Курбан, – от прародительниц наших… прошу… ваше превосходительство, не трогайте их…
Есаул усмехнулся и швырнул онгоны в костер. Курбан взревел, вскочил, сбросил с плеч руки караульных и рванулся вперед. Ему тут же дали подножку, и он рухнул лицом в костер, но выхватить зубами связку кожаных полосок не успел – казаки оттащили за ноги.
– Куда тя несет, дура?!
Курбан взвыл, рванулся еще сильнее, и еще, и еще, и тогда его рубаха лопнула, а на утоптанную землю без числа посыпались замызганные листки бумаги с двуглавым орлом и непонятными столбиками из букв и цифр.
– А это еще что?! – охнул есаул. – А ну, крепче держи его, ребята!
Он поднял один из листков и, побледнев, повернулся к своим:
– Ребята… это он.

* * *

Курбана стали бить сразу, и если бы не вмешательство прибежавших на крик встревоженных китайских караульных, убили бы насмерть.
– Кур‑рва! – рыдал вырывающийся из рук полиции Добродиев. – Тварь безбожная! Пустите меня! Пусти, я сказал!
Защелкали затворы, и Курбана, как он был, со связанными за спиной руками, оттащили в сторону, но, казалось, есаула не может удержать ничто – даже угроза стрельбы.
– Т‑тварь! – все рвался свести счеты за убитых казачков Добродиев. – Ля‑арва‑а!..
Курбан его даже не слушал. Кожаные онгоны всех его родственников по материнской линии уже совсем скрючились от жара, и души всех его прародителей до двадцать седьмого колена стремительно вылетали в небо… А потом ярко полыхнули травы, и понявший, что сульде предков уже не спасти, Курбан жадно вдохнул запах разгоревшихся снадобий и поднял глаза на Добродиева.
– Я тебе говорил, не трогай онгоны, – на давно уже мертвом тангутском языке произнес он. – Ты не послушал.
– Тва‑арь… – раскачивался повисший на руках четверых полицейских почти обезумевший есаул.
– Теперь ты наш раб, – все так же на тангутском отчеканил Курбан и поднял глаза к вечернему небу, туда, где вот‑вот должны были проявиться звездные контуры божественной Обезьяны. – Он твой, Мечит! Я отдаю его тебе!
– Ы‑ы‑ы… – протяжно ревел есаул, но в глазах его уже не было мысли, а широкие ноздри жадно глотали поднимающийся в сиреневое сумеречное небо дым стремительно прогорающей адской смеси из трав, снадобий и многократно сдобренных священной жертвенной кровью онгонов.

* * *

Когда капитан Загорулько и поручик Семенов подъехали к лагерю, его весь уже заполонила китайская полиция.
– Что за черт?! – охнул Загорулько и пустил кобылу галопом.
Семенов – тоже галопом – тронулся вслед, но вскоре оба оторопело остановились. Тела казаков лежали там, где их и настигла жуткая, судя по искаженным страхом и отчаянием лицам, смерть.
– Есаул! – чуть не плача гаркнул Загорулько. – Что за черт?! Есть здесь кто живой?!
– Двое, – послышалось позади, и офицеры обернулись.
Это был Кан Ся.
– Кто?! – как один, выдохнули офицеры.
– Доб‑ро‑диев, – с трудом выговорил китаец, – и этот… пере‑вод‑чик.
Офицеры переглянулись и снова повернулись к Кан Ся.
– У вас уже есть версии? – по праву старшего, едва сдерживая гнев, строго спросил Загорулько.
– Да, – кивнул Кан Ся. – Это умышленное убийство.
– Курбан… – уверенно процедил сквозь зубы Семенов. – Это все он.
– Нет, – поджал губы Кан Ся. – Это не монгол; полиция его еле успела спасти. Это ваш все сделал. Есаул.

* * *

Ни Семенов, ни Загорулько не поверили ни единому слову Кан Ся. Для них казалось совершенно очевидным, что узкоглазый просто выгораживает своего, старательно втаптывая в грязь одного из лучших представителей русской армии. Загорулько немедленно связался с русским консулом в Гунчжулине и настоятельно попросил его прибыть на место базирования экспедиции, желательно вместе с переводчиком – для опроса свидетелей.
Консул выехал на место происшествия, как просили – немедленно, а переводчик – маленький и старый, как сама Вселенная, китаец – медленно, порой по слогам перевел все, что в голос, один за другим говорили свидетели. И чем больше офицеры узнавали, тем жутче им становилось.
В общих чертах обрисованная Кан Ся картина оказалась неоспоримой. Около восьми вечера наблюдавшие за лагерем китайские караульные заметили ссору. Они подошли к лагерю и увидели, что совершенно безумный на вид есаул Добродиев порывается убить монгола. А едва они оттащили толмача в сторону, как есаул вырвался, выхватил шашку, и весь лагерь в считаные секунды превратился в ад.
Поначалу казаки просто не поверили, что их батька спятил, а потом стало уже поздно. Старый опытный боец рубил молодых казачков, словно ивовую лозу, и не остановился, даже когда полиция открыла по нему огонь. Лишь с огромным трудом, с четырьмя пулевыми и множеством колотых и резаных ранений есаул Добродиев был‑таки скручен, под усиленной охраной доставлен к местному лекарю, насильно перевязан, а затем и допрошен. И сразу же признался во всем – и в умышленном убийстве сослуживцев, и в ярой ненависти ко всем двуногим порождениям Ульгена.
– Стоп! Кто такой Улъген? – остановил на этом месте переводчика Семенов.
Старик перевел.
– Я не знаю, – покачал головой перевязанный окровавленными бинтами китаец‑полицейский. – Наверное, русское ругательство…
Загорулько и Семенов страдальчески переглянулись. Они были в полной прострации.

* * *

Курбан приходил в себя около суток. Насильственно порванные душевные связи с онгонами родственников причиняли такие страдания, что он порой не понимал, ни где находится, ни что вообще происходит. И только одно он видел и осознавал четко: то, что делает попавший под власть онгонов и духа магических снадобий есаул.
Сначала старый вояка слился с выходящими вместе с дымом сульде всей родни Курбана до двадцать седьмого колена, и там, глубоко внутри, мгновенно отрекся и от своего распятого на кресте Иисуса, и от его священной матери Мириам. А затем на него снизошла Мечит.
Капризное и своенравное божество сразу же возжелало свежей крови, но есаул не знал, как напоить ее правильно, и вместо того, чтобы взять одного – помоложе – и аккуратно спустить его живую кровь в деревянную чашу, просто принялся рубить своих сослуживцев направо и налево. И вот тогда небеса дрогнули, и вечно противостоящий своему младшему брату – подземному владыке Эрлик‑хану – небесный хан Ульген возмутился.
Никогда еще Курбан не видел ничего подобного. Срединный мир земли словно лопнул на тысячи кусков, стронулся и начал стремительно вращаться между тяжелыми нижними слоями и легкими верхними, более всего напоминая гигантскую воронку посреди ледохода, и более часа центром всего мироздания был совершенно спятивший, забрызганный кровью с головы до сапог русский есаул.
Целых три раза есаул переходил из рук Эрлика в руки Ульгена, и тогда он каялся, рыдал и Христом Богом просил прощения даже у изумленной китайской полиции. Но проходило время, и Владыка Преисподней снова оказывался сильнее своего старшего брата, и тогда есаул рвал на себе путы, рычал и плевался. А потом Вселенная в последний раз дрогнула и со скрежетом остановилась – вместе с последним ударом на удивление крепкого сердца есаула Добродиева.

* * *

За двое суток русский и британский флоты несколько раз изменили диспозицию, демонстрируя один другому свои лучшие боевые качества. Так что наблюдавшие за маневрами китайские разведчики трижды докладывали генерал‑губернатору столичной провинции о начале военных действий между Россией и Англией, и трижды Жун Лу телеграфировал об этом из Тяньцзиня в Пекин – императрице. Но все три раза ни одна из сторон так и не соблазнилась нанести первый решающий удар. А потом подоспела немецкая эскадра, флоты замерли, и разведка донесла Жун Лу, что европейцы высаживают на берег десант – совместный, человек в триста.
Длинноносые, как всегда, договорились и – подобно стае шакалов – снова действовали сообща.

* * *

В тот день, когда десант иноземных дьяволов добрался до Пекина и многократно усилил посты охраны своих посольств, в Но‑Нэне собрались члены одного из самых старых тайных обществ самозащиты, Та‑Таохой – «Большой Нож». Старшина общества – Дай‑Дай‑Ло – внимательно оглядел смиренно склонивших перед ним головы братьев и повернулся к Управителю:
– Ты говорил с «Белым Лотосом»?
– Говорил, Дай‑Дай‑Ло, – поклонился тот.
– И что они решили?
– Как всегда – ждать.
Дай‑Дай‑Ло недовольно поморщился. Все действительно было как всегда: младшие рвутся в бой, а старшие ждут, кто победит, чтобы примкнуть к сильнейшему. «Большой Нож» в древней иерархии авторитетов был младшим.
– Ну что, братья, – вздохнул он, – пока нас поддержали только «Большие Мечи» и «Красные Кулаки». И вы сами знаете, это меньше, чем мы с вами рассчитывали. Ни «Белый Лотос», ни «Старший Брат» открыто вступить в бой за нашу землю не рискнули.
Братья обратились в слух.
– Однако есть и хорошие вести: губернатор Шантунга на нашей стороне, и он уже пообещал истинным патриотам Поднебесной всяческое покровительство.
Он оглядел братьев.
– Кто что думает? Прошу вас, говорите…
– Но, Дай‑Дай‑Ло, – подал голос один, самый молодой, – губернатор ведь служит нашим врагам маньчжурам!
Дай‑Дай‑Ло сдержанно улыбнулся.
– Ты недостаточно знаешь кунг‑фу, брат. Используй силу врага, и станешь непобедим. Но даже если врагов будет больше, даже если тебя будут предавать на каждом шагу, это еще не самое страшное. Самое страшное для нас, брат, – уйти в сторону от начертанного пятью предками пути. – Дай‑Дай‑Ло обвел взглядом притихших братьев. – Вам решать, как мы поступим. Но что до меня, то я готов принести жертву знамени и сражаться против маньчжуров и прочих иноземцев до тех пор, пока самый последний из них не будет с позором изгнан из Поднебесной.

* * *

Главное, что сделали капитан и поручик, так это подобрали рассыпанные есаулом по всему лагерю и чудом не попавшие в руки ошарашенной китайской полиции документы экспедиции Энгельгардта. Затем они тщательно проследили за христианским захоронением столь нелепо погибших воинов, тепло попрощались с консулом и уже через три дня разъехались – каждый своим путем. Загорулько отправился для отчета генералу Гродекову в Хабаровск, а Семенов – для прохождения дальнейшей службы в Инкоу.
Все точки над «i» были расставлены, и хотя по‑прежнему оставалось загадкой, каким образом документы экспедиции Энгельгардта оказались в руках есаула Добродиева и что за безумие заставляло его убивать людей, Семенов знал: с мистикой покончено.
Точно так же было покончено и с надеждами на карьеру, поскольку и его рапорт, и поданное покойным Энгельгардтом прошение о восстановлении на службе в Азиатской части Главного штаба словно канули в Лету. Но, как ни странно, теперь это поручика нимало не расстраивало.
«Жив – и на том Господу спасибо! – решил он. – А я и в обычной Охранной страже Родине послужу!»

Часть 2
ПРОБУЖДЕНИЕ ДРАКОНА

Уже с полгода как Сергей Юльевич Витте был полон дурных предчувствий, и все основания к тому у него имелись. Дела в Китае шли – хуже некуда. Только чудом избежал казни умный, вдумчивый Ли Хунчжан. Был жестоко и подло убит министр финансов Поднебесной Чанг Югоан. Нет, настоятельным просьбам европейских держав Цыси не уступить не смогла, а потому клятвенно пообещала не обезглавливать старика и свое обещание сдержала – старика просто удавили по дороге в ссылку.
Публично казнили и одного из самых, пожалуй, талантливых и преданных родине китайских дипломатов – бывшего посла Поднебесной в Петербурге и Берлине Сюн Кинг Шена. Злая ирония судьбы заключалась в том, что казнили его за мнимые провалы в отношениях с Европой, хотя именно Сюн Кинг Шен и раскрыл сговор между Россией и Германией о захвате китайских портов.
А вообще в Китае происходило черт знает что. Дошло до того, что по прямому приказу Цыси «патриоты» вскрыли и осквернили могилы предков великого вольнодумца Кан Ювэя, а затем еще и развеяли прах его прародителей по ветру – тягчайшее оскорбление для любого китайца. Был сурово наказан даже император. Теперь Гуансюй сидел под домашним арестом в обществе евнухов и охраны, и, по слухам, ему не позволяли свиданий даже с наложницами. А на всех важнейших государственных постах теперь сидели только лично преданные императрице Цыси реакционеры.
Ненамного лучше обстояли дела и в России. Военно‑промышленная группа рвалась в Корею – силой восстанавливать утраченный дипломатический паритет. А в правительстве и при дворе, не без влияния Генштаба, начали раздаваться голоса о неизбежности изгнания китайцев со всего левобережья Амура – для экономически бессмысленного и политически опасного «спрямления» границы.
Голоса эти были столь громки, что донеслись даже до Китая и, естественно, вызвали болезненную ответную реакцию амбаня приграничного района Шоу Шаня, тут же попытавшегося вооружить левобережных подданных Поднебесной. Это мгновенно вызвало ответную реакцию русских пограничников, и серьезного конфликта удалось не допустить не иначе как с Божьей помощью.
Тем не менее разрушить начатое на Дальнем Востоке великое дело – слава Всевышнему – не удавалось. Во‑первых, строилась дорога – с издержками, но последовательно и неостановимо – по всем направлениям. Стремительно рос и переименованный в Харбин железнодорожный поселок Сунгари – могучее сердце всего маньчжурского транспортного узла. Россия настолько прочно закрепилась вдоль всей полосы отчуждения, что даже начала открывать в Китае собственные почтовые отделения – для начала в Порт‑Артуре и Дальнем. Во‑вторых, к марту удалось добиться вывода войск Дун Фусяна из Пекина, и уже в апреле напряженность в столице Поднебесной начала спадать.
Но главное, наши дипломаты все‑таки сумели договориться с англичанами пока лишь о разделе сфер влияния: им – район реки Янцзы, а нам все, что севернее Великой Китайской стены. Лишь немногие знали истинную цену этой победы и лишь немногие понимали, сколь близко от жуткой и всепоглощающей войны только что прошла Европа. Но, слава Всевышнему, все обошлось, и ни голоса реакционеров, ни даже участившиеся провокации уголовного китайского элемента, наивно полагавшего противостоять КВЖД, уже не могли ни отменить этих явных успехов, ни затормозить величайшую стройку на всем континенте.

* * *

Поручик Семенов провалился в работу с головой. В отличие от Северной ветки дороги, где русские встречались разве что с кочевыми монголами, здесь, близ Порт‑Артура, строительство Южной ветки КВЖД вызвало массу проблем. Не проходило и недели, чтобы недовольные «самоуправством» русских инженеров и строителей местные крестьяне не подымали очередного бунта, и в основе всего лежала земля.
Во‑первых, дорога нет‑нет да и проходила по землям местных крестьянских общин, и время от времени какой‑нибудь немытый манза вдруг обнаруживал, что его кровная землица теперь принадлежит без году неделя объявившимся здесь чужакам – да еще и русским. Бог мой, что тогда начиналось! Не помогали ни ссылки на межгосударственные договоры, ни обещания денежной компенсации.
Семенов до сих пор с содроганием вспоминал о бунте, произошедшем в бухте Дальнего. Тогда огромная, человек в четыреста, с обернутыми вокруг голов иссиня‑черными косичками толпа шла на контору, возбужденно гудя и размахивая руками. В считаные минуты она смела казачью охрану из восьми человек и окружила контору, оформлявшую документы на выкуп земли.
– Успокойтесь, господа, – вышел к людям начальник дистанции, – все отчужденные земли непременно будут оплачены!
Он повернулся к толмачу – жуликоватому молодому китайцу.
– Переведи.
Тот начал быстро балаболить на своем, и толпа замерла, а затем – в один голос – охнула и, как единый огромный живой организм, повалила вперед. Сбросив начальника с крыльца, китайцы выломали дверь, ворвались в здание конторы, выбили стекла и принялись рвать и швырять из пустых окон написанные на чужом языке документы. И – бог мой! – как же они били этого переводчика!
Только спустя десять минут прибыли загодя вызванные Семеновым стрелки. Быстро и решительно разбив толпу бунтарей на части, они арестовали что‑то около двухсот человек, однако до суда дело так и не дошло. Во‑первых, оказалось, что толмач неверно перевел сказанное начальником дистанции. А во‑вторых, выяснилось, что геодезисты немного ошиблись и определили размеры реквизированных земельных участков общины не совсем точно. Это и дало местной администрации повод, чтобы замять все дело.
А вообще со здешней администрацией была просто беда. Даже те крестьяне, что волей‑неволей соглашались на отчуждение участков, обещанных денег, как правило, не получали – все переданные Министерством финансов России средства через раз оседали в карманах китайских чиновников. И это возбуждало туземное население против русских еще сильнее, а когда – не приведи бог – дорога проходила по отеческим могилам китайцев, кричать «караул» приходилось в самом прямом смысле.
Так, в районе Телина инженера Серединского уже при въезде в деревню встретили угрожающим барабанным боем и трубными звуками. Все здешние крестьяне – от мала до велика – высыпали навстречу отряду, а староста деревни гневно и недвусмысленно заявил, что никакого строительства без прямого приказа сверху не допустит. И даже спустя четыре дня, когда у Серединского были на руках все необходимые документы, ему понадобилось вмешательство солдат и китайских чиновников.
Так было повсюду. Как ни парадоксально, железная дорога лишала работы и пропитания тысячи семей – и крестьянских, и особенно тех, что специализировались на извозе и содержании постоялых дворов. В Удзюмучине даже ламы по всем своим храмам умоляли небесные силы отклонить путь русских от отеческих земель, и порой казакам Охранной стражи приходилось буквально с боем отгонять местное ополчение от размеченной геодезистами полосы отчуждения.
И вот тогда появлялись первые человеческие жертвы. Где‑то стреляли в часовых, а где‑то против казаков выступали даже солдаты армии Поднебесной – чаще всего пытаясь освободить арестованных казачьей охраной смутьянов.
И тем не менее Великая Дорога строилась, и поручик все чаще и чаще думал, что здесь без прямого соизволения Господня не обошлось.

* * *

Курбана доставили в полицейский участок в том же состоянии, в каком спасли от есаула Добродиева, – с плотно связанными за спиной руками. Сунули в камеру, а уже вечером полицейские приволокли его на первый допрос.
– Слушай меня, монгол, – холодно и даже как‑то равнодушно произнес сидящий за столом худой, практически целиком седой китаец – тот самый, что шел вслед отряду несколько месяцев подряд, – сейчас ты расскажешь мне о русских все: где шли, что делали, с кем говорили. Ты меня понял?
– Я не монгол, – так же холодно отозвался Курбан, – а про русских пусть тебе расскажут сами русские. Если сумеешь расспросить…
Кан Ся передернуло. Он знал, что монголу не может быть известно о гибели всего – до последнего человека, включая есаула Добродиева, – русского отряда. Просто потому, что этого толмача увели с места происшествия раньше, намного раньше финала бойни. И тем не менее, судя по этому издевательскому тону, монгол определенно кое‑что знал.
– Ты расскажешь все, монгол, – угрожающе произнес Кан Ся. – Или ты отсюда не выйдешь. Выбирай.
Курбан медленно покачал головой из стороны в сторону.
– Ты меня не понял, китаец. Я не буду вставать ни на чью сторону – ни на вашу, ни на их. Разбирайтесь сами, – он усмехнулся, – и пусть ваши боги вам помогут.
Кан Ся встал из‑за стола, подошел, внимательно заглянул шаману в глаза и вызвал охрану.
С этого дня Курбана приводили на допрос один раз в неделю. Допрашивал, а точнее, выполнял ритуал допроса сам начальник полиции. Он раскладывал перед собой листки оставленного Кан Ся вопросника и – пункт за пунктом – произносил все, что хотел знать давно уже уехавший имперский агент. И каждый раз Курбан молча выслушивал все, о чем его спрашивали, ни словом, ни даже вздохом не показывая, что ему хоть что‑нибудь известно. И тогда его снова отправляли в камеру – на семь долгих дней.
Понятно, что Курбан первым делом присмотрелся, можно ли отсюда бежать, однако вскоре убедился: охрана служит как полагается, а старые каменные наверное, еще в эпоху династии Мин построенные, стены крепки и надежны. Да и сама эта маленькая, четыре на четыре шага, камера была упрятана глубоко под землю – ни окон, ни даже посторонних звуков.
Пожалуй, только выработанная годами самоизоляции привычка к тишине и спасла шамана от сумасшествия, но даже ему день за днем и неделя за неделей становилось все тяжелее. К нему постоянно приходила измученная жаждой Мечит, а затем наступило время, когда сморщенное обезьянье лицо призванной изменить ход истории богини замерло под потолком камеры да так и осталось там висеть – круглые сутки напролет.
Это было странно и даже как‑то дико: некогда капризная и сумасбродная богиня день ото дня становилась все тише и тише, а ее глубокие черные глаза гасли и затягивались тоскливой поволокой неизбывного голода.
Но более всего Курбана удивляло даже не угасание Мечит; шаман никак не мог понять, почему великий Эрлик‑хан все это терпит. И на шестьдесят четвертую неделю, наконец‑то осознав, что Владыка Преисподней либо забыл о них, либо отказался от возмездия, Курбан решил пойти на контакт с полицией.
– Я могу рассказать о русских, ваше превосходительство, – прямо заявил он, – что вы хотите знать?
Начальник полицейского участка вздрогнул, удивленно распахнул глаза и начал судорожно копаться в вопроснике.
– Экспедиция производила разведывательные действия на территории Поднебесной?
– Я вас почти не понимаю, ваше превосходительство, – покачал головой Курбан, – не надо говорить со мной на языке ученых.
Полицейский достал из кармана платок и вытер мокрый от выступившего пота лоб.
– Русские были возле города Гирина? Подходили к арсеналам? К оружейным заводам и складам?
– Русские пытались туда пройти, – кивнул Курбан, – но им помешали хунгузы. Едва не перестреляли…
Полицейский едва сдержал улыбку радости и ткнул пальцем в следующий вопрос. Затем караульный принес чаю и лепешек, затем еще чаю, а спустя четыре часа напряженного даже не допроса – почти дружеского расспроса – вызвал караул и показал в сторону Курбана.
– Усиленное питание и камеру на втором этаже с окном на южную сторону.
– У нас же там нет одиночных… – оторопело моргнул старший караула.
– Нет‑нет, не надо одиночную, – сделал обороняющий жест рукой начальник. – В общую, как всех.

* * *

Едва Курбана завели в новую камеру, как стало ясно: вечное одиночество кончилось. На каменном полу вповалку, подложив под себя у кого что нашлось, лежали человек двадцать. Он быстро пробежал глазами по лицам: несколько человек – заядлые курильщики опиума с явно прописанными в морщинах биографиями падения, трое с глазами отчаянных хунгузов, пара крестьян, остальные – ворье.
А потом дверь захлопнулась, и четыре часа подряд просидевший за чаем Курбан осмотрелся в поисках отхожего места, нашел и, развязав на просторных штанах засаленный шнурок, присел над просверленной в каменной плите дырой. И вот тогда в глазах одного из только что обретенных Курбаном сокамерников – рыжего, как огонь, – мелькнул наполненный изумлением интерес.
– Эй! Братья! Вы посмотрите, кого нам прислали!
Народ заворочался и начал подымать головы.
– Клянусь небом, это – баба! – взвизгнул рыжий уголовник. – Вон! Смотрите!
Курбан побледнел. Привыкнув за год одиночки к абсолютной независимости, он и забыл о чужих глазах. А тем временем арестанты уже поднимались со своих мест…
– Где? Кто? Откуда?
– Хо‑хо! – счастливо оскалился заросший бородой до глаз здоровенный хунгуз, – это мне ко дню рождения начальник тюрьмы подарок прислал!
– Не, Борода, она моя! Я ее первым увидел! – возразил ему рыжий. – А ну‑ка, приведите ее ко мне!
Курбан стиснул зубы, неторопливо поднялся и так же неторопливо принялся завязывать шнурок.
– Ты, сестренка, не торопись, – смешливо присвистнул кто‑то, – ты теперь эти штаны не скоро завяжешь!
Камера отозвалась дружным гоготом, а те, что оказались поближе, уже начали подступать ближе. Причем было их так много, что Курбан даже растерялся.
– А ну, показывай, что там у тебя…
– Не… ребята, это мужик…
– А может, евнух? – смешливо предположил рыжий. – А что? Тоже неплохо. Я еще никогда евнухов не покрывал… Смотрите, братья, у него и бороды совсем нет!
«Великий Эрлик! – взмолился Курбан. – Сделай что‑нибудь!» Прислушался, но владыка ада не отзывался.
А тем временем они подходили все ближе.
«Мечит! – почти закричал он. – Разве я тебе не угождал?!» И тут же признал, что Мечит слишком ослабла, чтобы сразу же прийти на помощь.
– Гляньте, братья, как она губами шевелит! – загоготал бородач и, решительно растолкав остальных, рванулся вперед. – Что, крошка, облизать меня хочешь?!
«Ба‑абу‑ушка‑а‑а!»
А потом они дружно кинулись на Курбана, но он уже знал, что спасен, – бабушка отозвалась мгновенно.

* * *

Она вообще всегда чувствовала и понимала его даже лучше, чем он сам себя чувствовал и понимал. Задолго до болезни она уже знала, чем он захворает и надолго ли отойдет от обучения. А уж все его маленькие тайны всегда были перед ней как на ладони. Собственно, только поэтому она и настояла на полном посвящении Курбана в жрецы Великой Матери. Курбан помнил это особенное утро до мельчайших деталей.
– Милый, – ласково произнесла бабушка на тангутском, – этот стручок перца никогда не оставит тебя в покое. Вспомни хоть русского попа, хоть китайских монахов… ты же видел их всех!
Курбан действительно видел их всех – в самых разных обличьях. Не проходило и дня, чтобы русский поп не задирал подола своей попадье – даже в пост! А уж монахи… Единственное, что заставляло их забыть о громких требованиях своих стручков, так это кунг‑фу – и то на время. А потом наступала ночь, и двери келий начинали отчаянно скрипеть, а в коридоре раздавался игривый смех и дробный топот множества ног. Даже седой, морщинистый, как Мечит, Учитель нет‑нет да и приглашал ученика помоложе на свою красивую, как говорили, доставшуюся ему от самого Будды, циновку.
– И еще, – мягко улыбнулась ему тогда бабушка, – ты же помнишь слова Великой Матери…
Курбан помнил и это. Они с бабушкой сумели встретиться и переговорить с Ней в совместном и очень долгом странствии между небом и преисподней. Но Великая Мать, без колебаний признавшая в юном Курбане кровь Гурбельджин, сразу же покачала головой:
– Как можно быть Госпожой Курбустана с двумя ядрами между ног? С ними ум никогда не будет чист, а помыслы светлы. И как можно готовиться к судьбе Святой Матери нашей земли, если стручок все время показывает на звезду Цолбон? Посмотри на меня, малыш, разве есть у меня стручок? Скажи, ты его видишь?
Курбан послушно поискал глазами, где сказано, и ничего не обнаружил. И тогда Великая Мать рассмеялась и, прежде чем растаять в воздухе, произнесла:
– Не приходи ко мне, пока ты – мужчина, малыш. Я слишком хорошо знаю им цену. Мне и моей земле могут служить лишь такие, как я сама.
Тем же вечером бабушка вскипятила воды, приготовила отвар из трав и грибов, набрала побольше особой плесени, а потом они долго и усердно молились всем причастным к обряду богам, прося о помощи и заступничестве. И – Великая Мать! – как же ему было больно, когда он очнулся!
Наверное, так же больно было и здоровенному бородатому уголовнику, которому на глазах у парализованных ужасом сокамерников вгрызлась в горло вошедшая в Курбана в образе волчицы его святейшая бабушка Курб‑Эджен.

* * *

Рапорт дежурного офицера о драке со смертельным исходом в камере номер четыре лег на стол начальника Гунчжулинской тюрьмы капитана Ци Юань сразу же поутру, едва он пришел на работу. Капитан пролистал на удивление длинный, в три страницы, рапорт и недовольно крякнул: судя по многочисленным показаниям арестантов, зачинщиком драки, а затем и убийцей уголовника по кличке Борода был новичок.
– А почему причина драки нигде не указана? – поднял он глаза на дежурного офицера.
Тот замялся, а потом криво ухмыльнулся.
– Да они там как сговорились. Говорят, этот новенький сначала женщиной стал, а затем чем‑то вроде оборотня… мол, зубами горло Бороде и перегрыз…
Начальник тюрьмы оторопело хмыкнул:
– Что – умнее ничего не придумали?
– Вот и я то же самое решил, – кивнул офицер. – Я так скажу, новенький там ни при чем; я его видел – тихий он, как мышь. Это просто шаньдунский Рыжий Пу чего‑то с Бородой не поделил, а на новенького спихнул.
– Значит, надо было именно так в рапорте и указать, – с раздражением объяснил подчиненному капитан и швырнул бумаги на стол. – Сколько можно вас учить?.. Значит, так: рапорт переписать, а Рыжего Пу примерно наказать. Все понятно?
Офицер с готовностью кивнул.

* * *

Рыжего хунгуза охранники выволокли из камеры почти сразу, а спустя два часа его принесли обратно – жутко избитого, с заплывшими глазами и окровавленной головой. Швырнули на каменный пол, хлопнули дверью, и только тогда к нему кинулись его друзья. Приподняли, бережно отерли лицо смоченными слюной тряпочками, и лишь после этого он, повернувшись к новичку, сумел выдавить несколько слов:
– Все, сестренка… Теперь тебе конец.
Той же ночью на Курбана напали. Четверо самых опытных и решительных хунгузов под руководством все того же рыжего сняли с одного из крестьян крепкую хлопчатую рубаху, свернули ее в тугой и достаточно крепкий жгут, а спустя три часа после сигнала ко сну изготовились навалиться на пришельца с двух сторон.
Курбан следил за приготовлениями своих противников, даже не открывая глаз. Он знал, что с четверыми ему не справиться, а потому избрал иной путь, и когда дело стало близиться к развязке, расслабился и начал медленно и методично успокаивать биение сердца – на восьмую часть реже нормы, на шестую, на четвертую… Так что когда они кинулись его душить, Курбан просто вылетел из тела и повис под потолком. Тогда и появилась Мечит.
Прислуживающая Эрлику Обезьяна‑богиня заглянула Курбану в глаза, сморщила черное и без того морщинистое личико и что‑то произнесла.
– Что? Что ты сказала? – не понял Курбан.
Мечит с трудом подняла слабую от неизбывного голода правую лапу и показала вниз, туда, где четверо хунгузов уже навалились на безжизненное тело и, обмотав скрученную в жгут рубаху вокруг шеи чертова монгола, изо всех сил пытались его задушить.
– Они не смогут меня убить, Мечит, – улыбнулся богине Курбан. – Сердце стоит, кровь почти не движется…
Обезьяна состроила недовольную гримасу и отрицающе замотала головой.
– Вот и я думаю, что не смогут, – уже менее уверенно произнес шаман, – дыхания‑то у тела все равно нет… что они остановят?
Мечит раздраженно взвизгнула, и Курбан снова ее не услышал – лишь догадался по ее скривившимся губам, что она не в духе. Затем, думая, что ее острое недовольство касается оставленного им тела, он спустился еще ниже и прислушался.
– Готов, – повернувшись к рыжему предводителю, произнес один из хунгузов.
И тогда Рыжий Пу поднялся со своей лежанки, пошатываясь, подошел к распростертому на каменном полу телу, презрительно пнул его и повернулся к якобы спящей камере.
– Когда начнут допрашивать, никто ничего не видел и не слышал. А кто язык распустит – и до следующего утра не доживет, будет как этот…
Камера ответила гробовым молчанием, словно и впрямь никто ничего не слышал и не знал.
Курбан снова приподнялся над телом, поискал глазами Мечит, но она уже таяла в воздухе, слабо шевеля губами и, судя по вялым жестам, явно упрашивая своего верного раба чего‑то не делать.

* * *

Возвращение в тело оказалось куда как мучительнее и дольше, чем предполагал Курбан. Почти весь остаток ночи он медленно, шаг за шагом увеличивал пульс, а едва солнце проникло в камеру, открыл глаза. Ужасно болела передавленная до синяков шея, в горле першило, а грудь буквально разламывалась пополам.
Он жадно вдохнул пропитанный испарениями двух десятков немытых тел воздух, закашлялся и с трудом сел. Обвел камеру помутившимся взором и увидел в глазах сокамерников то, что и ожидал, – леденящий ужас.
– Ты… – хрипло произнес оживший мертвец и властно ткнул пальцем в растерянно моргнувшего заплывшими глазами рыжего зачинщика покушения, – ты перейдешь во владения Эрлик‑хана нынче же вечером. Готовься.
Тот громко икнул.
– А сегодня я – Святая Мать всего Уч‑Курбустана и ваша госпожа – буду отдыхать, – добавил Курбан и начал медленно раздеваться.
Несмотря на начало зимы, здесь, в камере, было ужасно душно, и он сбросил с себя засаленную ватную куртку, стянул через голову подаренную русскими нижнюю рубаху, развязал шнурок на поясе и знаком показал ближайшему сокамернику, чтобы тот помог ему стащить рваные сапоги, а затем и штаны. Затем Курбан подтянул поближе две спешно покинутые соседями подстилки и, кривясь от боли, вольготно разлегся.
– Принесут завтрак, оставите всю вашу воду мне… – уже засыпая, пробормотал он. – А того, что помогал мне снять штаны, я назначаю Великим ханом камеры. Всем слушать его, как меня…

* * *

Вдовствующую императрицу Цыси в последнее время мало что радовало. Трижды в день ей подавали трубку с опием. А раз в два‑три дня – по настроению – ее изо всех сил ублажали принятые в Студию исполнения желаний один‑двое молодых, симпатичных и тщательно отобранных из двух сотен кандидатов живописцев.
Она улыбнулась. Когда последнему живописцу, совсем еще зеленому, лет семнадцати от роду, объявили, что Великая императрица изъявила священное согласие принять его во Дворце Море Мудрости, он совсем растерялся.
Впрочем, вскоре малец освоился и вошел в Зал Человеческих Радостей, не спутав ни одной части довольно изысканного ритуала. Она велела ему сесть, поговорила о его семье, поинтересовалась возрастом, а потом неожиданно спросила:
– Вот ты умеешь рисовать, а сможешь ли ты определить возраст картины?
– Я человек маленький, – испугался парнишка, – учился немного, но попробовать могу…
– Тогда я покажу тебе одну вещицу, – поманила его Цыси к себе.
Понятно, что мальчишка возраста ее «вещицы» так и не определил, а на все ее игривые вопросы, задыхаясь, бормотал, что эту картину как вчера написали…
Цыси вздохнула. От постоянного чувства неудовлетворенности ее, многоопытную шестидесятичетырехлетнюю императрицу, не спасали даже эти гибкие молодые тела.
Цыси отнюдь не была глупа и, несмотря на лживые доклады царедворцев, понимала: в принадлежащей ей Поднебесной империи многое не в порядке. Во‑первых, как только иностранцы захватили главные порты, не был построен ни один новый дворец, как ей сказали, потому, что очень уж упали доходы казны. Во‑вторых, ей все чаще стали говорить, что снова подняла голову Триада, в очередной, десятитысячный, наверное, раз нагло объявившая войну всей имперской семье. Но главное – резко сократился приток постоянно поступающих к ней со всех концов империи подарков.
Императрица пока не могла определить, почему подарков для нее – Матери всех народов Поднебесной – стало меньше, а выглядели они беднее, чем раньше, но одно знала совершенно точно: это самый опасный признак. Она принялась вызывать своих сановников – одного за другим, донимать их дотошными расспросами о положении в стране, а затем и об их личных доходах, и вот тогда сановники пугались по‑настоящему и говорили правду.
– Это все чертовы французы, Ваше Величество, – с размаху тыкались лбами в полированный пол выходцы с юга, – они все у нас отняли!
– Проклятые русские прокладывают дьявольскую дорогу прямо по могилам наших предков, – едва не рыдали чиновники из провинции Мукден, – поэтому удача и отвернулась от наших домов…
– Это все Триада, – жаловался губернатор Шаньдуна Юй Сян. – Объявили себя ихэтуанями – Кулаками Справдливости, а в результате даже я опасаюсь ездить по дорогам провинции!
Они так сильно горевали и столь часто сетовали на методичное разграбление империи длинноносыми заморскими купцами, развращение народа хитрыми христианскими миссионерами и на террор со стороны бойцов‑ихэтуаней Триады, особенно в Шаньдуне, что однажды Цыси не выдержала:
– Немедленно подготовить мой Декрет губернаторам провинций, – приказала она Дэ‑Цзуну. – Я – Лучезарная и Милостивая, Отец и Мать всего народа Поднебесной и ваш Десятитысячелетний Господин – повелеваю…
Дэ‑Цзун оторвал голову от пола и замер. Ему не было нужды запоминать все титулы Цыси – их знал каждый писарь, но суть ее распоряжения он был обязан ухватить абсолютно точно.
– Пусть каждый из нас приложит все усилия, – с напором, глядя прямо перед собой, диктовала раскрасневшаяся от возбуждения императрица, – чтобы защитить свой дом и могилы предков от грязных рук чужеземцев.
Лучезарная и Милостивая на секунду приостановилась, и черты ее божественного лица немного смягчились.
– Донесем эти слова до всех и каждого в наших владениях.
Дэ‑Цзун поклонился.
– И еще, – после паузы добавила Цыси, – мне надоело слушать жалобы на этих бандитов‑ихэтуаней из Триады. Надо бы назначить на должность губернатора Шаньдуна человека порешительней.

* * *

О новом декрете императрицы и новшествах очередного губернатора соседнего Шаньдуна Юань Шикая начальник Гунчжулинской тюрьмы Ци Юяань узнал из газет. И если в декрете Цыси ничего нового для себя офицер не обнаружил, то вот инициатива нового губернатора его изрядно поразила.
Ничуть не опасаясь последствий, Юань Шикай издал «Временное положение о запрещении деятельности бандитов‑ихэтуаней», по которому все лица, как гражданские, так и военные, изучающие приемы кулачного искусства в среде ихэтуаней или одобряющие их действия, подлежали немедленной казни.
Пораженный начальник тюрьмы сразу же переговорил с амбанем Гунчжулина, и тот подтвердил, что противостояние имперского двора и Триады вышло на новый уровень.
– Я слышал, что кое‑где даже армия приказы получила, – сказал амбань, – расстреливать каждого бойца ушу. А если кто из армейцев этого не сделает, казнят всех – от командира до рядовых. Как при Чингисхане…
Пораженный начальник тюрьмы тут же вернулся на службу, приказал подать себе чаю и задумался. Он понимал: если декрет начнет действительно исполняться, можно сделать неплохую карьеру – просто регулярно предавая смерти попадающих в руки правосудия хунгузов!
Здесь была только одна опасность: преждевременная казнь тех, кто что‑то знает и может выдать еще и своих друзей. Но если все хорошенько продумать – начальник тюрьмы улыбнулся и тронул пальцем подаренную ему подчиненными тушницу в виде веселой маленькой обезьянки, – он мог бы начать уже сейчас, хоть с того же Рыжего Пу!
Начальник тюрьмы вскочил и, дважды повернув ключом, открыл тяжеленную дверь старого голландского сейфа. Достал с металлической полки дело Рыжего Пу и открыл посредине.
«Маленькая лошадка в порту Киао‑Чао… Старший брат в порту Киао‑Чао… дедушка в порту Киао‑Чао…» Вплоть до поимки полицией карьера Рыжего Пу развивалась абсолютно логично и последовательно.
«И если его посадить на пару недель в одиночку на хлеб и на воду… он может и начать говорить», – удовлетворенно усмехнулся начальник тюрьмы и позвонил в колокольчик.
На пороге мгновенно вырос дежурный сержант. – Рыжего Пу – в одиночку, – жестко распорядился начальник тюрьмы. – На место этого монгола.

* * *

Курбан не проснулся, ни когда уводили рыжего хунгуза, ни когда в камеру принесли завтрак. И лишь к обеду он открыл глаза и, кряхтя от боли в шее, осторожно приподнялся.
– Где моя вода?
Сокамерники встрепенулись и, схватив свои глиняные чашки, начали стекаться в центр.
– Обмойте мое тело, – властно распорядился Курбан. – Все, целиком…
Арестанты растерянно переглянулись. Они все еще помнили, как неожиданно ожил этот труп, а потому немного Курбана побаивались. Однако теперь перед ними сидел просто голый евнух – пусть и очень живучий, и никто не решался «потерять лицо» и подчиниться ему первым.
– А ну‑ка, расступись, – угрожающе произнесли справа, и Курбан увидел, как сквозь мгновенно распавшуюся надвое стену арестантов пробираются его вчерашние убийцы – все четверо.
– Лягушка думает, что она – Император Неба, – презрительно процедил самый старший.
Курбан улыбнулся; еще с тех времен, когда он жил в старом буддийском монастыре, он знал: с первого раза утвердиться не удается почти никому.
– Где рыжий? – поинтересовался он. – Пусть подойдет.
– Рыжего Пу конвой увел, – важно произнес старший, – я с тобой разбираться буду.
Курбан удивленно поднял брови, но тут же сосредоточился; сейчас, при свете дня, когда глаза противника хорошо видны, у него все должно было получиться.
– Посмотри на мои руки, – почти приказал он и выставил свои ладони вперед.
Хунгуз невольно пригляделся.
– А теперь посмотри на свои, – не давая противнику опомниться, предложил Курбан. – Ты видишь: они непохожи.
Хунгуз растерянно поднес ладони к лицу и вдруг тряхнул головой, как собака шкурой; он уже чуял осенившее его наваждение.
– А теперь сядь, – приказал Курбан, и тот, удивляясь тому, что подчиняется, осторожно присел рядом.
– Жаль, что рыжего увели, – покачал шаман головой, – хотя… ты же сказал, что будешь вместо него!
Хунгуз побледнел, попробовал встать и… не сумел.
– Никто не сумеет пошевелиться, пока я не разрешу, – твердо обозначил размах своей силы Курбан, но тут же опомнился и ткнул пальцем в назначенного им Великим ханом камеры арестанта. – Тебе двигаться разрешаю.
Тот с облегчением переступил с ноги на ногу.
– Обмой меня, – с кряхтением разлегся на подстилках Курбан, – и побыстрее: Мечит не может ждать так долго, а я такой… грязный.
«Великий хан» рухнул на колени и, расплескивая воду, начал торопливо обмывать пропахшее едким потом тело скопца. Курбан прикрыл глаза – у него, хвала Великой Матери, снова все получилось.

* * *

Новый губернатор Шаньдуна Юань Шикая торопился. В течение первой же недели он послал несколько полков на захват и уничтожение всех монастырей, в которых изучали ушу и кунг‑фу.
– Истребить всех! До последнего мальчишки! Чтоб и семени их в Поднебесной не осталось! – жестко инструктировал он военачальников. – А я казню каждого, о ком узнаю, что он проявил слабость к врагу!
Генерал прекрасно знал, что главный лозунг вышедших из подполья монахов – изгнать со своей земли всех иноземцев. Он и сам ненавидел длинноносых всей душой. Генерал отдавал себе отчет и е справедливости второго лозунга ихэтуаней – свергнуть маньчжурскую династию Цин. Он и сам понимал, что Цины давно уже выродились и стали паразитами на изможденном теле Поднебесной. Но он видел и другое: увязшая в грязных деньгах Триада давно отошла от священных заветов своих пяти предков, а потому никогда не встанет на защиту империи во весь рост.
Пока же все сегодняшние попытки ихэтуаней заявить о себе как о защитниках народа так и оставались банальной провокацией. Генерал считал это особенно опасным сегодня, когда проявление враждебности к такому сильному врагу, как европейцы, было подобно искре, могущей сжечь обширную степь. А полной гибели своей страны Юань Шикай не хотел.

* * *

Позволив себя обмыть и напоить чаем, Курбан для начата провел с заменившим Рыжего Пу хунгузом долгую, обстоятельную беседу. Он прямо сказал хунгузу, что вовсе не желает его смерти; просто его живая кровь крайне важна для божественной Мечит, а потому он просит, нет, умоляет его не сердиться, а принять свою судьбу со смирением и пониманием.
Затем он приказал истекающему слезами хунгузу встать на колени, сунул в его бессильные руки миску почище, поднялся и начал ходить вокруг, распевая в нос хвалу Великой Матери и прочерчивая пальцем в воздухе магические знаки. И только исполнив каждую деталь длинного ритуала, Курбан разбил одну из глиняных чашек, выбрал осколок поострее, наклонил голову жертвы пониже и, громко назвав Мечит по имени, аккуратно разрезал хунгузу горло. А когда кровь стекла и утратившее жизненную силу тело начало клониться вниз, к полу, он выхватил из мертвых рук наполненную до краев кровью миску. С молитвой окропил священной влагой все четыре стороны света, каждый угол, пол, потолок и стены камеры, начертил на двери камеры магический оборонительный знак и, призвав Мечит выпить все до дна, с размаху вылил остатки крови в окно.
– Вот и все, – повернулся он к словно пораженным столбняком сокамерникам, – разрешаю двигаться.
И в этот самый миг она проявилась – прямо перед ним. Вот только черное сморщенное лицо божественной Мечит было искажено страданием, словно она вкусила не жертвы, а яда.

* * *

Об убийстве второго в течение суток арестанта начальнику тюрьмы сообщили вскоре после обеда. Капитан побагровел и, не дослушав рапорт дежурного офицера до конца, стремительно вышел из кабинета. Пробежал через двор, окинул испуганно замершего часового у входа гневным взглядом и взлетел по лестнице на второй этаж. Сделал сержанту знак, чтобы он открыл камеру, и ворвался в мгновенно открытую дубовую дверь. Насмерть перепуганные арестанты жались к стенам, а в центре лежал труп здоровенного хунгуза.
Начальник тюрьмы яростно рыкнул и склонился над телом. Горло хунгуза было аккуратно надрезано, но ни на груди, ни на руках трупа никаких пятен крови не просматривалось – так, словно умерший даже не боролся за свою жизнь. Капитан разогнулся, обвел арестантов гневным взглядом и обомлел. Серые стены камеры над их головами были густо окроплены бурой кровью.
– Кто?! – процедил сквозь зубы начальник тюрьмы. – Ну!!! Говорите! Кто это сделал?
Арестанты, все как один, потупили взгляды. Они явно собирались молчать.
– Всех во двор! – повернулся капитан к замершей в дверях охране. – Босиком! Нет – вообще без одежды! Поставить у стены – на сутки! На двое! На трое! Будут стоять, пока не скажут.

* * *

Арестантов из камеры номер четыре тут же выгнали под ледяной декабрьский дождь и приказали раздеться. И впервые за много‑много лет начальник тюрьмы не услышал в ответ ни ропота, ни просьб. Хунгузы и воры, крестьяне и невольные убийцы медленно, словно замороженные, начали стягивать с себя куртки и брюки, рубахи, сандалии и сапоги. А когда все разделись и покорно замерли у стены, начальник тюрьмы растерянно моргнул: у одного, того самого новичка, между ног ничего не было… Вообще ничего!
– Великое небо! – пробормотал капитан и вдруг отчетливо вспомнил показания арестантов о том, что монгол оборачивался женщиной, и тут же – как он вроде бы превращался в волка… – Ты! – мгновенно охрипшим от волнения голосом выдавил начальник тюрьмы и ткнул пальцем в Курбана. – Подойди сюда!
Тот медленно тронулся, прошел полтора десятка шагов и замер, а капитан зачарованно смотрел на то место, где обязательно должно было хоть что‑нибудь быть, и не знал, что сказать. Нет, он был образованным человеком и не верил в эти сказки о перемене пола и оборотнях. Скорее уж сами арестанты опять передрались между собой за право уложить на свою подстилку эту полуженщину‑полумужчину. И все равно капитану было не по себе.
– Кто это тебе все отрезал? – наконец‑то сумел произнести он. – Или ты и родился таким?
Монгол глянул куда‑то поверх его головы и болезненно скривился.
– Что с тобой, Мечит? Чем я тебе не угодил?
– Я тебя спрашиваю, что это такое?! – рассвирепел капитан.
Монгол перевел на него тревожный, блуждающий взгляд.
– Это божественная Мечит, ваше превосходительство. Ей плохо. Очень плохо… А я не знаю почему.
Капитан стиснул зубы, поднял руку для удара и тут же понял, что у этого монгола наверняка не все в порядке с головой. Да и имперский агент Кан Ся многократно говорил ему об особой важности этого преступника. И тогда капитан вздохнул, неловко опустил руку и повернулся к дежурному офицеру.
– Отправьте его в изолятор и вызовите врача. Пусть осмотрит этого… евнуха.
– А остальные?
Капитан обвел взглядом замерших у стены голых преступников и равнодушно махнул рукой.
– Пусть постоят. Меньше покрывать друг друга будут.

* * *

Мечит окончательно исчезла ровно в тот момент, когда Курбан переступил порог изолятора. Он судорожно огляделся в поисках ее сморщенного черного лица и обомлел. Из отделяющей изолятор от соседней камеры кирпичной стены выступала массивная каменная морда морского дракона Mapмара.
– Великая Мать! – охнул Курбан и подошел ближе.
Это была очень старая, определенно сделанная еще до падения Уч‑Курбустана работа. Более того, едва Курбан коснулся толстой, по‑собачьи раздвоенной верхней губы дракона, стало ясно – это не светское изображение. Он вспомнил, как выглядела его первая камера, мысленно осмотрел квадратный двор тюрьмы, и по его лбу сбежала крупная капля холодного пота.
Сомнений не оставалось: тюрьма стояла на месте храма Великого Морского Дракона, последних защитников и жрецов которого воины Ахура‑Мазды сбросили в море еще до основания Уч‑Курбустана.
– Так вот почему бедной Мечит было так плохо… – всхлипнул Курбан, и по всему его телу тут же пронесся ледяной вихрь ужаса. – Великая Мать! А кому же я принес жертву?! Кого я пробудил к жизни?!! Дракон посмотрел на него яростными и живыми, как тысячи лет назад, глазами и ничего не сказал.

* * *

В этот день новый губернатор Шаньдуна генерал Юань Шикай поднес императрице Цыси необычный подарок – выполненного в очень старой манере золотого дракона размером с крупную кошку и с яростными, на удивление живыми и выразительными глазами из зеленого нефрита.
– Откуда это? – искренне поразилась она.
– Откуда взялся этот подарок, Юань Шикай? – продублировал евнух Милостивую и Лучезарную.
– Из монастыря, Ваше Величество, – не смея поднять глаз, ответил генерал. – Я выполнил ваш приказ: монахи уничтожены или изгнаны по всей доверенной вашему недостойному рабу провинции.
– Все? – не поверила Цыси.
– Все, Ваше Величество, – еще ниже склонился губернатор. – Они такие древние реликвии, пока живы, не отдают…
Цыси хмыкнула, захотела сказать генералу что‑нибудь приятное и… не смогла. Язык словно прирос к небу, а в сердце ничего, кроме боли и горечи, она почему‑то не ощущала.
Императрица нервно моргнула, и один из евнухов тут же раскурил и подал ей послеобеденную трубку с опием.
– Так эта вещь из древних времен? – жадно затянувшись, поинтересовалась она.
– Да, Ваше Величество, – недоумевая, почему его еще не наградили, произнес губернатор. – Говорят, этот дракон самый древний во всей Поднебесной…
Настроение у Цыси окончательно испортилось.
Она зло отшвырнула трубку, встала со своего сандалового трона и, не обращая внимания ни на евнухов, ни на уткнувшегося лицом в пол генерала, вышла из зала. Тронула черный, сморщенный и по‑зимнему мокрый ствол вишни и почувствовала, что ее тошнит.
«Отрава? Но кто? А может быть, отравлен дракон?»
Она со страхом осмотрела свои ладони и почему‑то вспомнила, как избавилась от соперницы‑императрицы, законной жены императора Сяньфэна. Но она ведь не касалась дракона, а значит, это не отрава и ее тошнит из‑за чего‑то другого…
«Это все проклятые варвары! – внезапно подумалось ей. – Эти жадные англичане, лживые русские, преступные джунгары… Думают, я им спущу неверность!»
Она провела рукой по взмокшему лбу и, не обращая внимания на замерших на почтительном отдалении евнухов, двинулась по траурному зимнему саду. У нее не было флота, чтобы изгнать из своих портов длинноносых варваров‑европейцев. Ее армия была слишком плохо вооружена, чтобы остановить наконец вечные поползновения русских варваров с севера. Она даже не могла по‑настоящему справиться с собственными, внутренними варварами – монахами‑ихэтуанями!
Древние правители Поднебесной не раз использовали варваров против варваров, заставляя одних воевать против других, а затем присоединяя опустевшие земли и замученные голодом и вечной войной народы. Но ей, Орхидее, было во сто крат труднее: у новых варваров было все – оружие, флот, деньги, а у нее – ничего.
«Используй варваров против варваров… – пробормотала она древний завет своих предков, – используй одних против других… Великое Небо, что же мне делать?! А может, мне использовать ихэтуаней?»
В этом что‑то было.

* * *

В начале января 1900 года министр иностранных дел России граф Муравьев получил из Азиатской части Главного штаба толстенный доклад. Как всегда скупо и сухо – цифрами, – военные статистики из Третьего отдела части сообщали о резко участившихся в Китае случаях конфликтов аборигенов с иностранными подданными. Причем в последние полторы недели такие конфликты начали носить вполне организованный характер.
Муравьев прекрасно понимал, с чего все началось, – с эдикта цинского правительства. Вдруг ни с того ни с сего оное, лишь месяц назад рубившее головы за обнаруженные на кулаках «особые» мозоли от тренировок, резко изменило курс. Отныне народ имел полное право изучать искусство боя якобы для того, чтобы защитить свои семьи и свои деревни.
Что ж, Муравьев знал китайцев – было бы сказано… И вот он – результат. «Во всех провинциях Китая, – докладывали ему военные, – приступили к формированию отрядов народного ополчения. Такие отряды обучают строю под руководством уездных начальников. Усиленная военная деятельность продолжается во всем Китае…»
Министр иностранных дел России покачал головой и дочитал главный вывод офицеров Азиатской части:
«…с целью недопущения дальнейших территориальных захватов со стороны европейцев».
Муравьев провел пальцем по сводной таблице и понимающе хмыкнул: ихэтуаней теперь не преследовали даже в Шаньдуне. Впрочем, судя по данным военных агентов, большая часть шаньдунских бойцов уже перекочевала в столичную провинцию Чжили, где попала под особое покровительство тамошнего генерал‑губернатора.
– Чжили, – восторженно пробормотал Муравьев. – Черт возьми! Пахнет большими делами!
Подрагивающим от возбуждения пальцем он перевернул страницу и жадно впился глазами в текст. Критическая ситуация начала складываться после эдикта Цыси и в Приамурье. Так, по сообщениям Азиатской части Главного штаба, айгуньский амбань Шоу Шань в очередной раз попытался установить на левобережье Амура, в так называемой «Зазейской области», китайский военный пост из 35 человек. На законное предложение русского пограничного комиссара в течение трех дней вывести отряд Шоу Шань никак не отреагировал, и отряд был разоружен и репатриирован силой. Активно поощрялось амбанем и создание на левобережье структур общественного китайского самоуправления.
А уж на Восточно‑Китайской дороге и вовсе все развивалось по нарастающей кривой: под новый, 1900 год во множестве мест была отмечена стрельба, и каждый раз оказывалось, что она спровоцирована китайскими солдатами.
Муравьев еще раз окинул сводную таблицу заинтересованным взглядом и удовлетворенно выдохнул: Поднебесная определенно напрашивалась на очередной глобальный военный конфликт, но если полтора года назад восточный сосед поплатился за подлое убийство германских священников всего лишь своими портами, то теперь – граф прикинул по карте, как далеко может продвинуться Россия, и усмехнулся, – теперь китайцы рисковали потерять почти все, а уж Маньчжурию точно!

* * *

Кан Ся получил полный отчет начальника Гунчжулинской тюрьмы только к середине января. Он жадно сорвал печать, развернул бумаги, впился глазами в стройные ряды иероглифов и обомлел – это было то, что надо! Показания монгола, дающие доказательства того, что русские проводили разведывательную работу военного характера, отныне были налицо.
Бывший полицейский, а ныне агент Ее Величества стремительно прочитал текст, развернул приложенную к протоколу допроса карту Маньчжурии и едва не взвыл от досады. Он специально оставил эту карту в Гунчжулине, чтобы начальник тюрьмы прорисовал весь маршрут русской экспедиции и обязательно заверил чертежи отпечатками пальцев толмача! Но карта была пуста – ни маршрута, ни пометок, ни отпечатков.
Кан Ся достал черновики со своими планами и досадливо цокнул языком: работы в январе предстояло сделать очень много, но и не завершить дело с русской экспедицией он не мог. А значит, нужно было выезжать в Гунчжулин – и немедленно!

* * *

Врач‑китаец осмотрел Курбана весьма дотошно и буквально с ног до головы, особенно восхищаясь филигранно выполненной кастрацией. А потом он заглянул шаману в глаза и поинтересовался:
– Что вы такое непонятное говорили начальнику тюрьмы?
– Что Мечит плохо…
Врач хмыкнул.
– Мечит – это ведь, кажется, на монгольском языке «обезьяна»?
– Не только на монгольском, – насупился Курбан. Его вдруг начало ужасно раздражать, что все считают его то монголом, то тунгусом.
– И почему же ей так плохо? – с трудом подавил улыбку врач.
– Потому что Великий Дракон проснулся, – мрачно отозвался Курбан.
Врач изумленно уставился на собеседника и прочистил горло. Такой любопытной формы сумасшествия он еще не встречал.
– И что же будет теперь? – осторожно поинтересовался он.
Курбан печально покачал головой.
– Никто не знает, ваше превосходительство.
– Так уж – никто? Насколько мне известно, у нас, в Поднебесной, множество знатоков по драконам. Да и литература богатая… Рисунков много, изваяний…
Курбан криво усмехнулся. Курб‑Эджен часто рассказывала ему обо всех этих мечтателях, поэтах и художниках из каменных городов. Они и сурка‑то живого не видели, а все туда же рвутся – драконов изучать!
– Не в том дело, как он выглядит, ваше превосходительство, – покачал он головой, – а в том, как у него пройдет встреча с птицей Гарудой. Если снова начнут воевать, не будет никакой Поднебесной; здесь даже травы не останется, это я вам точно говорю.
Врач оторопел. Нет, коллеги говорили ему, что у европейцев частенько встречаются именно такие, апокалиптические формы безумия, когда человека страшит либо первое пришествие Антихриста, либо второе – Христа. Но чтобы конца мира ждал монгол?!
«Надо попробовать книжку Фрейда достать…» – подумал врач и почувствовал, как у него мгновенно екнуло под ложечкой. После того как императрица объявила курс на верность заветам предков и патриотизм, чтение западных книг могло принести массу неприятностей…
«Нет… я ее все равно достану! Надо же, какой интересный случай!»

* * *

Первым делом начальник тюрьмы взахлеб рассказал спешно приехавшему в Гунчжулин Кан Ся о том, что их общий подопечный – кастрат, а затем отвел к врачу.
– Вот, – с уважением представил он врача, – это господин Фу Ши. Он монгола и осматривал. Очень грамотный доктор.
Кан Ся благодарно кивнул и, дождавшись приглашения, присел напротив.
– Так что же такое с моим арестованным случилось, господин Фу Ши?
Врач счастливо улыбнулся.
– Очень интересная, знаете ли, форма сумасшествия, господин Кан Ся. Пациент искренне считает, что благодаря его ошибке в Поднебесной ожил древний как мир дракон.
Кан Ся растерянно моргнул.
– Какой такой дракон? Откуда здесь драконы?
Врач удовлетворенно хохотнул.
– Понятно, что никаких драконов здесь нет! Не в этом дело!
– А в чем тогда? – не понял Кан Ся. – Допрашивать‑то его можно?
Врач азартно сказал:
– Допрашивать‑то можно, он вполне сведущ в китайском, да и неглуп, я вам скажу, но вот какие показания он будет вам давать, этого я прогнозировать не могу. Сами понимаете, кастрационный комплекс да плюс еще и этот религиозный сдвиг.
Кан Ся прошиб холодный пот. Он вдруг понял, что показания помешанного на драконах и своем отрубленном стручке психа при дальнейших разбирательствах с русскими могут и не сработать!
– Нет, доктор, это меня не устраивает, – покачал он головой и – делать нечего – вытащил имперское удостоверение. – Видите?
В глазах у врача поплыло: а он едва не ляпнул о Фрейде! Да еще в разговоре с тайным агентом!
– Простите меня, господин! – вскочил он из‑за столика и принялся судорожно кланяться. – Что угодно вашему превосходительству?
– По документам он должен быть здоров, – жестко поставил условие Кан Ся, – а дальше я сам его вылечу. У нас для этого все средства есть.

* * *

Курбан встретил седого китайца на коленях; он только что закончил молитву Великой Матери.
– Ты, как я вижу, стал давать показания, – проронил вставший в дверях изолятора китаец. – Это хорошо. Только я одного не пойму: с чего началась твоя ссора с есаулом?
Курбан вспомнил свой последний допрос у этого седого китайца и мгновенно подобрался.
– Я не помню, ваше превосходительство. Но если на месте глянуть, может быть, что и вспомню.
Кан Ся изумленно глянул на монгола и захохотал:
– А ты не глуп! На волю захотелось?!
Курбан тоже осклабился:
– Я здесь уже больше года сижу, ваше превосходительство, а за что – вы мне так и не сказали.
Кан Ся резко оборвал смех:
– Ты что, монгол, торговаться со мной хочешь?
Курбан уверенно кивнул:
– За каждое мое слово, ваше превосходительство.

* * *

Спустя час они выехали на место массового убийства членов русской экспедиции, и Курбан с наслаждением вдыхал запахи стылой зимней земли и свежего до терпкости воздуха. Даже запах лошади, на которой он ехал, казался шаману немыслимо прекрасным.
– Ну что, монгол, вспомнил, где это произошло? – заинтересованно глянул на него Кан Ся.
Курбан ткнул перед собой связанными руками.
– Возле ручья, ваше превосходительство.
Кан Ся удовлетворенно кивнул: дело пошло на лад, и упираться его главный свидетель, похоже, не собирался. Они доехали до ручья, и Кан Ся спешился и помог слезть Курбану.
– Показывай и рассказывай.
Курбан окинул взглядом широкую, только недавно начавшую снова зарастать травой поляну и показал связанными перед собой руками на старое кострище.
– Мы вон там стояли…
– Все?
– Я, Семенов, есаул… – начал перечислять Курбан и облизнул губы. – Вы позволите мне попить?
– Можно, – разрешил Кан Ся и присел на бревно. Он был почти счастлив и готов был позволить толмачу что угодно, лишь бы дал нужные показания.
Курбан осторожно прошел к ручью и, стараясь не поскользнуться, встал на одно колено. Именно здесь, в ручье, должен лежать выброшенный им при аресте жертвенный кремниевый нож. Он склонился и замер: нож был на месте, а чуть ниже по течению, видимо снесенная сюда ветром, на него смотрела та самая карта неведомой священной земли.
Он судорожно оглянулся; Кан Ся так и сидел на бревне и, уверенный, что Курбан никуда не денется, смотрел вдаль. И тогда Курбан, упираясь связанными руками в мокрую скользкую землю, прилег возле ручья, вытащил нож, а затем осторожно, стараясь нечаянно не порвать, вытянул из воды и магическую карту. Так же осторожно уложил ее на землю, быстро расстегнул три верхние пуговицы ватной куртки и, почти не дыша, начал засовывать карту за пазуху. А едва она оказалась на его теплом теле, уронил голову прямо в грязь и заплакал от счастья.
– Спасибо, Великая Мать!

* * *

В начале января 1900 года на стол британского консула в Пекине легли все необходимые выписки и документы. Разумеется, большая часть этих фактов консулу была давно известна, но теперь, после эдикта Цыси о разрешении изучения восточных единоборств, все выглядело несколько иначе, и ненависть китайцев к пришельцам как бы получила высочайшую поддержку.
Консул отнюдь не был глуп и понимал: ненависть эта и впрямь имеет все объективные основания.
Во‑первых, западные миссионеры бросили вызов конфуцианству – фундаментальной ценности всего Востока, и тех, кого религия Христа очаровывала, священники последовательно приводили к мысли о ложности традиционного культа предков и сатанинском характере традиционных фестивалей – со всеми этими бумажными драконами и разноцветными фонариками. Понятно, что в результате на длинноносых «гостей» ополчилась вся храмовая элита Поднебесной.
Во‑вторых, каждый западный ученый авторитет волей‑неволей, но бросал вызов стройной системе всей восточной науки. Ибо что толку в умении исцелить ипохондрию уколами трех серебряных иголок и предсказать судьбу по книге перемен – И‑Цзин, когда по ту сторону «дискуссионной трибуны» стоит крупнокалиберный пулемет, автоматическое перо и самодвижущаяся огнедышащая повозка!
Ну и, в‑третьих, ни один китаец – даже самый знатный – и мечтать не мог о тех правах и свободах, что были доступны любому голландскому матросу. Иностранец мог выкупить храм и превратить его в часовню. Иностранец никогда не ждал приема у губернатора более полудня. А главное, только иностранцу было позволено говорить то, что он думает, и думать так, как он пожелает.
Но, пожалуй, самые причудливые «драконы» рождались в массовом сознании простых китайцев. Связанная, как сноп сена, задачей выжить крестьянская община не прощала ни вора, ни убийцы – плачь не плачь. И когда они видели, как вчерашний преступник припадает к стопам Христа, а потом сияет, как прощенный, вывод делался однозначный: западный бог – бог воров и прохиндеев. А уж когда новообращенные китайские адепты выстраивались в очередь за денежной помощью далеких европейских единоверцев, презрению китайцев и вовсе не было границ.
В такой атмосфере весьма легко рождались слухи о том, что длинноносые жрецы, которых, кстати, никто сюда не приглашал, насилуют наших женщин и вырезают сердца и глаза у наших детей. И гадалки да монахи только подливали масла в огонь, «высоконаучно» объясняя, что западные «дьявольские огненные телеги» нарушили природное равновесие фэншуй, а значит, рано или поздно жди наводнений и засух, что, кстати, и происходило два года подряд.
Нечто подобное началось и рангом выше – в среде армии, полиции и бюрократии. Достаточно грамотные люди, они прекрасно понимали, что европейцы действуют с позиции силы и тем самым – вне законов Поднебесной. А потому пакостили длинноносым, как могли: задерживали документы, по возможности запрещали им все, что только можно запретить, и даже откровенно покрывали ихэтуаней.
Но главные противники иностранного влияния сидели на самом верху. Цинские министры не могли закрыть глаза на то, как после отъема портов стоимость китайского экспорта упала вчетверо против стоимости импорта при том же объеме товаров. Севшие своими толстыми задами на горло Китаю длинноносые – русские, немцы, англичане, французы – теперь выкачивали из его экономики все, что могли, словно вампиры – кровь, безостановочно, до последнего стука сердца.
Понятно, что при таком раскладе казна стремительно пустела, цинское правительство было вынуждено увеличивать налоги, народ волновался, а вся страна неудержимо катилась к финалу – полной потере управляемости и распаду.
Британский консул улыбнулся и в сотый, наверное, раз прикинул по карте, что кому достанется. Даже с учетом русского влияния на севере и французского на юге выходило неплохо. Теперь даже все эдикты и декреты памятливой, никому и ничего не прощающей старой императрицы не могли изменить назревающей новой реальности, несшей кризис, бунт и распад.

* * *

Уже к вечеру Кан Ся чувствовал себя выжатым как лимон. Хитрый монгол говорил немного, а большей частью жадно вдыхал запах жизни и свободы так, словно собирался остаток дней провести за решеткой. А когда Кан Ся привел его в специально выделенную им камеру‑одиночку и попросил показать на карте, где именно они проходили, выяснилось, что чертов придурок даже не умеет читать карты!
– Смотри, – уже теряя терпение, объяснял Кан Ся, – вот это Никольск. Помнишь этот русский город?
Монгол на секунду уходил в себя и кивал.
– Да. Там очень много китайцев было. Грязные такие все… черные…
– Вижу, что понял, – стискивал зубы Кан Ся. – Теперь идем по карте дальше. Вот здесь деревня Харбин, здесь Яомынь, а здесь Гунчжулин… Все понял?
И вот тогда глаза монгола широко раскрылись, а сам он даже привстал и произнес что‑то даже не на Монгольском, а на совершенно уж тарабарском языке.
– Ну? – напомнил о себе Кан Ся. – Ты все понял?
– Это же земля богатыря Манджушри… – пробормотал монгол. – Великая Мать! Теперь я знаю, что там!
– Верно! – обрадовался Кан Ся. – Это Маньчжурия! Наконец‑то до тебя дошло! Теперь давай сначала: в каком месте вы повернули к арсеналам Гирина?
Но Курбан уже не мог думать ни о чем, кроме согревающейся и высыхающей на его груди священной карты. Теперь шаман знал: год назад он ненароком окропил кровью священную карту его собственной святой земли – древнего Тангута!
– Великая Мать! – охнул он.
Суета и нервозность в мире духов и богов, карта, его собственная миссия, о которой не уставала напоминать ему Курб‑Эджен, а теперь еще и проснувшийся Дракон – все говорило о том, что главная битва между огнедышащим Морским Драконом и покровительницей Великого Уч‑Курбустана – вечно возрождающейся из драконьего огня птицей Гарудой – развернется именно здесь!

* * *

Оборонять от местных бандитов строящийся участок Южно‑Маньчжурской дороги очередной караул Охранной стражи выехал в ночь. Реабилитированный, но уже год как не видевший Гунчжулина поручик Семенов скользнул по зданию здешней тюрьмы равнодушным взглядом, вспомнил, как Загорулько вытаскивал его из лап китайской охранки, и печально улыбнулся. Господи! Как давно все это было! Сколь юным и неопытным он, тогдашний, казался себе теперь!
Ныне все было иначе. Поручик даже бросил подсчитывать, сколько раз он выезжал подавлять скоротечные крестьянские бунты, а уж рядом со смертью ходил… Семенов задумался. Да, через день! Вот и в этот раз…
Да, в этот раз все было как всегда: железная дорога по инженерным соображениям повернула аккурат на местное кладбище с маленькими коническими холмиками и плоскими камнями на вершине, и желтопузики как взбесились!
Семенов усмехнулся. Поначалу, когда все это было в диковинку, многие казаки – особенно из стариков – отказывались помогать рушить многовековые кладбищенские святилища, но, слава Всевышнему, батюшка в полку оказался толковый.
– Православные, – задушевно произнес он, – сколько раз можно объяснять?! Нехристь – он и есть нехристь, а вместо души у него – пар, аки у собаки! А посему капища сии суть сатанинские, а кто их сохранению пособляет, тот и сам – сатана. Всем понятно?
Казаки нерешительно переглянулись.
– Всем ли понятно, был вопрос! – рявкнул пришедший на помощь Иисусу полковник Мищенко, и строй привычно вобрал в грудь воздуха, и на все окрестные сопки пронеслось молодецкое:
– Та‑ак… то‑очно… ва‑аш… бро‑одь!
Больше вопросов не было.
Впрочем, батюшки попадались разные. Один, видно из тех, что пришли к Иисусу после университета, даже в обморок упал, когда нанятые специально для этого дела корейцы начали валить узорчатую, всю в стеклянной мозаике стену китайского святилища. Но такие здесь долго не держались: отбыли контракт – и домой!
Семенов тяжело вздохнул. Страшно подумать, был момент, когда и он чуть не сломался. Ему и сейчас снились эти сны – с каменными драконьими мордами, морщинистыми обезьяньими ликами и жутким предчувствием надвигающейся вселенской катастрофы. Но ничего, в полевую церковь сходишь, причастишься – и легчает, пусть и ненадолго…

* * *

О том, что свежий русский караул выдвинулся на посты, Рыжему Пу сообщили загодя, но принять решение он долго не мог. Был огромный соблазн уничтожить длинноносых одним ударом – всех! Но только что выкупленный из тюрьмы лично Управителем Братства старый опытный боец хорошо понимал степень риска и вовсе не торопился возвращаться в жуткую Гунчжулинскую одиночку.
– Как там в деревне? – повернулся он к Дай‑Ло. – Что староста сказал?
– Говорит, могилы предков на поругание длинноносым не отдадим, – с подъемом произнес Дай‑Ло.
Рыжий Пу криво улыбнулся. Он знал цену таким заверениям, особенно когда их давали вконец запуганные крестьяне. Прикрикнешь – кланяться начнут.
– Слушай меня, – повернулся он к Дай‑Ло. – Пойдешь со своими ребятами в деревню, а когда они с русскими сцепятся – пусть ненадолго, – начнешь отвлекать внимание на себя. И обязательно стащи их в сторону оврага – слышишь? Обязательно! А мы из рощи ударим!
Молодой, слишком молодой для такого дела Дай‑Ло восторженно кивнул.

* * *

О том, что поручик Семенов неожиданно откомандирован из Инкоу в Гунчжулин, а сегодня уже выехал в караул в сторону Сыпингоя, Кан Ся узнал от агентуры буквально в последний момент. Он выскочил из здания тюрьмы, пересек дорогу и уже через пару минут вошел в кабинет начальника полиции.
– Ты хоть знаешь, что у тебя опять волнения начались?
Тот открыл рот и привстал.
– Кто? Где?
– На юге. Отсюда полдня езды. Русские снова через кладбище дорогу тянут.
– Уф‑ф, – с облегчением выдохнул офицер, – ну и напугал ты меня, Кан Ся! Тоже мне, нашел, над чем шутить!
– Это не шутки, – покачал головой Кан Ся, но начальник полиции уже затягивался трубкой с опием.
– Пусть… сами разберутся.
– Ты не понял, – недобро улыбнулся Кан Ся. – Это МНЕ нужно, чтобы ты своих ребят туда послал. Мне – понимаешь?
Начальник полиции помрачнел и отложил трубку.
– Так бы и сказал. Сколько человек тебе дать?
– Десяток, – уверенно кивнул Кан Ся. – Одного человека арестовать мне вполне хватит.
– А улики у тебя уже есть? – настороженно поинтересовался полицейский. – Лично мне с русскими проблем не нужно.
Кан Ся вспомнил сидящего в изоляторе кастрата и улыбнулся.
– С уликами – порядок; на троих хватит.

* * *

Когда полувзвод Семенова подъехал к концу путей, там уже вовсю шел раздрай. Обступившие казачий караул крестьяне все напирали и напирали, а те, не зная, что делать, просто встали в круг и, в общем‑то, обороняли сами себя. Естественно, в полусотне шагов от них кто‑то уже тащил в сторону шпалы, костыли и прочие средства надругательства над «отеческими гробами».
– Вон там, ближе к оврагу, – мгновенно вычислил зачинщика Семенов, – с красной повязкой на голове. На остальных не отвлекаться. Берем только его.
Он повернулся к полувзводу.
– Ну что, ребята, готовы? Тогда пошли!

* * *

Кан Ся терпеливо дождался момента, когда казаки прочно увязнут в мгновенно обступившей их толпе, дождался, когда специально пропущенный Семенов – один – прорвется сквозь плотные ряды черных, обмотанных косичками голов, и, подзывая сержанта, щелкнул пальцами.
– Видите этого офицера? Вот его и берем.
Сержант молча кивнул и повернулся к подчиненным.
– Берем того русского, что впереди всех. Только его. Всем понятно? Вперед!

* * *

Рыжий Пу дождался момента, когда прибывший караул клюнет на его приманку и попытается прорваться в сторону оврага, и повернулся к связному.
– Давай в рощу. Как только русский офицер поравняется с Дай‑Ло, пусть открывают огонь. Прицельный – так и передай.
Связной кивнул, вскочил на коня и, улюлюкая от восторга, помчался выполнять приказ. А едва из рощи раздались первые сухие щелчки, как Рыжий Пу увидел полицию.
– Это еще что такое?! Откуда?!
Он совершенно точно знал, что сегодня здесь никакой полиции не предвидится!
– Наза‑ад! – заорал он и принялся махать рукой в сторону рощи. – Прекратить огонь! Отступаем!
Но было уже поздно: его просто не слышали.

* * *

Полицейские настигли Семенова, когда он уже почти схватил зачинщика за шкирку. И тут же защелкали выстрелы, а толпа отчаянно завизжала и, давя друг друга, закачалась из стороны в сторону. Поручик растерянно огляделся. Только что жестами приказавшие ему спешиться двое полицейских были мертвы.
– Че‑орт! – охнул он, попытался развернуть лошадь, как с него тут же слетела сбитая пулей фуражка. – Мамочки!
Поручик стремительно слетел с седла и, прикрываясь лошадью и отбиваясь от осатаневших от ужаса крестьян, попытался вычислить, откуда стреляют. И почти сразу же понял – из рощи!
– В роще! – пытаясь перекрыть рев толпы, заорал он отставшим казакам. – Всем спешиться! Стреляют из рощи!
Но было поздно: его просто никто не слышал.

* * *

Кан Ся даже не сразу понял, что происходит. В одно мгновение были расстреляны двое полицейских, а остальные так прочно застряли в толпе, что ни о какой поимке не могло быть и речи.
Он сосредоточился и довольно быстро вычислил, что стреляют из рощи, стреляют из разного оружия, а значит, это не русские и не здешняя полиция.
«Или наша армия, или ихэтуани… – понял он и тут же поправился: – Нет, армия вряд ли…»
– Назад! – стараясь перекричать рев толпы и перещелкивание выстрелов, заорал он. – Все назад!
Но было уже поздно. Даже если кто его и слышал, вырваться из мечущейся, сдавленной вокруг окруженного казачьего поста толпы было почти невозможно.

* * *

Семенов отошел без потерь. Оба караула, и старый, и новый, залегли на другой стороне полотна, и теперь поручик наблюдал, как стремительно рассасывается только что весьма решительно настроенная толпа, и пытался понять, что произошло.
Он видел, как из рощи, словно по команде, прекратили стрелять, и главная задача представлялась ему достаточно простой: узнать, кто и зачем все это затеял, а затем арестовать виновных.
– Это все ихэтуани чертовы, – пробормотал усатый пожилой казак из старого караула. – Уже не первый раз…
– Тут и полиция зачем‑то вмешалась, – усмехнулся поручик, – видели?
– Как не видеть, ваше благородие, – вздохнул казак, – они у нас частенько арестантов отнимают. Вроде как для правосудия. А через неделю глядь – а он уже на свободе, опять воду мутит!
«А что, если и полиция, и эти… ихэтуани заодно, – подумал поручик, – если ими из одного центра командуют?»
Он обвел окрестности внимательным взором. Отличным командным пунктом была бы одинокая фанза на окраине села, но туда еще следовало дойти – и лучше, если ложбиной.
– Фанзу на краю видите? – повернулся он к казачкам. – Надо бы проверить… Охотники есть?
Только что возбужденно болтавшие казаки мгновенно стихли, и Семенов улыбнулся. Это было нормально: пока человек молод и необстрелян, он все рвется в бой, а однажды вдруг ясно понимает копеечную цену жизни на войне. Вот тогда всю дурь и сметает как рукой – р‑раз, и нету! В его команде молодых не было. Разве что он сам…
– Ладно, – пробормотал поручик, – сам схожу.
– Не надо бы, ваше благородие, – загудели казаки, – да и что толку: сегодня этих возьмем, а завтра новые появятся. Этих китайцев здесь, как блох.
Семенов снова улыбнулся: здоровый стыд – это тоже было хорошо. Значит, в следующий раз охотники пойти с ним обязательно найдутся. Он внимательно осмотрел предстоящий путь, оценил расстояние до рощи, угол стрельбы, естественные укрытия и стремительно перемахнул через дорожное полотно.

* * *

Терпеливо замерший в ожидании обещанной очной ставки Курбан увидел Семенова первым. Едва удержался от того, чтобы цокнуть языком, и сместился так, чтобы перекрыть обзор седому.
– В сторону отойди, – хмуро потребовал Кан Ся.
– Это бесполезно, – покачал головой Курбан. – Я знаю Семенова, он больше не выйдет.
Кан Ся посмотрел на Курбана так, словно увидел его впервые.
– Тебе‑то откуда знать?
Шаман пожал плечами.
– Он умный. Не как ты.
Кан Ся от возмущения напыжился и вдруг зло расхохотался.
– Это мы еще посмотрим, кто умный, а кто нет! Тебя взял, значит, и его возьму!
Но было видно: весь интерес к происходящему там, у тянущегося из‑за горизонта железнодорожного полотна, у седого пропал.
– Двое погибли! – досадливо цокнул он языком и сел прямо на землю. – И облавы толковой не сделать – темно…
Курбан украдкой посмотрел через плечо. Семенов уже пробежал чуть ли не половину пути до них, но уходил значительно левее, в ложбину. Шаман знал, что их судьбы как‑то связаны – там, на небесах. Более того, уже по тому, как неровно, как отчаянно бежит Семенов, было видно, как ему плохо, как мается поручик невозможностью осуществить все, что записано для него в Книге Судеб. Но как помочь ему осуществить свою судьбу, Курбан пока не знал.
И только он решил, что не будет мешать естественному потоку событий, как седой рывком вскочил и уперся взглядом в бегущую по черной земле едва заметную серую фигурку.
– Это же он!
И тогда Курбан шагнул вперед, ударил китайца лбом в лицо, а когда тот упал, передавил клокочущее горло коленом.

* * *

Поручик даже не отдавал себе отчета в том, какого черта его туда несет, но шел к цели прямо, стиснув зубы и готовый ко всему. И лишь когда он оказался в двух десятках шагов от фанзы, перед глазами вдруг возникло лицо Серафимы.
«А я ведь и не знаю, что ей важнее – мои деньги или видеть брата живым и здоровым каждый день!» – с горечью осознал поручик и, спасаясь от этого чудовищного озарения, встал во весь рост, никуда не торопясь, прошел последние метры и вышиб дверь ногой.
Прямо перед ним с биноклем в руках стоял хунгуз – рыжий, как самый рыжий из русских. Поручик быстро оглядел комнату, выставил перед собой револьвер и повел стволом в сторону выбитой двери.
– Вперед!
Тот сглотнул, но уже по глазам было видно – все понял. Осторожно положил бинокль на столик рядом с собой, шагнул вперед, еще раз шагнул… и только тогда улыбнулся и, указывая на дверь, произнес что‑то на китайском.
– Вперед, морда китайская! – рявкнул Семенов, и ровно в этот момент его тронули за плечо.
Поручик рывком обернулся и замер. Даже в темноте было видно, как много вокруг этих бритолобых, с черными тугими косичками вокруг головы бандитов – уж десять человек точно. И едва он подумал, что это конец, как в шее хрустнуло, глаза мгновенно залило чем‑то горячим, а колени сами собой подогнулись.

* * *

Кан Ся привел в чувство полицейский сержант.
– Ваше превосходительство! Очнитесь!
Кан Ся ощутил легкий удар по щеке и поднял голову.
– Где он?
– Подследственный ваш? Сбежал! – извиняющимся тоном затараторил сержант. – Я как увидел, что он вас ударил, так сразу сюда… Стрелять вот только не решился – темно; боялся вас зацепить.
Кан Ся не без труда сел. В глазах все еще плыло, а в горле болезненно першило.
– Ты видел, куда он побежал?
– Видел, ваше превосходительство, – кивнул сержант. – Во‑он туда, на край деревни. Туда же, куда и русский. Но вот оттуда никто уже не выходил.
Кан Ся ухватился за услужливо поданную руку и встал. Отряхнул от земли колени и принял у сержанта бинокль.
– Говори, где это. Уж не та ли фанза, что на самом краю?
– Точно.
– Ах! Как все плохо! – опустил бинокль Кан Ся.
Он уже понимал, что оба его сгинувших подследственных, скорее всего, попали в руки открывших вчера огонь ихэтуаней. Но он понимал и другое: пытаться вырвать их из рук бандитов и арестовать прямо сейчас, в темноте, означает слишком рисковать, а два трупа на его совести уже есть.
– Погибших забрать и доставить сюда, – не без труда повернув шею, приказал он сержанту, – затем расставить посты – над ложбиной, а утром, когда рассветет, арестуем. Ты понял? Посты вдоль всей ложбины! Он не должен уйти к своим!

* * *

То, что с поручиком случилась беда, казакам стало ясно очень и очень быстро, но вот что теперь делать, не знал никто. Покинув свой караул, офицер злостно нарушил устав, и теперь, когда он пропал без вести, ни старый караул не мог покинуть охраняемой зоны, ни тем более новый.
– Он у вас всегда так поступает? – зло поинтересовался до смерти уставший поручик из старого караула.
– Новенький он, – мрачно отозвался какой‑то казак. – Только вчера на усиление прислали; нашто Егорыч заболел.
Офицер тихо матюгнулся.
– Значит, так, всем слушать меня. Горячки пороть не будем. Если сунемся на эту высоту без подготовки, перестреляют нас, к чертовой матери, как перепелок. А потому старому караулу посты сдать, новому – принять. Всем моим до утра спать посменно. А утром охотников на разведку пошлем – чтобы ловушка не вышла. Всем понятно?!
– Так точно, ваш бродь! – нестройно отозвались казаки.

* * *

К утру внезапно пошел снег, и всю ночь просидевший с биноклем в руках Кан Ся забеспокоился. Он понимал: если снег будет идти и дальше, он и его люди будут видны шагов за пятьсот.
– Поднимай людей, – повернулся он к сержанту. – Выходим. А то не ровен час – русские опередят.
Сержант кинулся будить подчиненных, и через полминуты все восемь оставшихся в живых полицейских, ежась от холода и отчаянно зевая, спустились по начавшему светлеть от снега склону вниз и ложбиной двинулись в сторону крайней фанзы.
«Лишь бы Семенов жив остался, – внезапно подумал Кан Ся. – А уж показания он мне так и так даст…»
Если бы это были простые хунгузы, вероятность, что пленный офицер останется в живых, была бы довольно высокой, и за небольшой выкуп, равный трем‑четырем лошадям, поручика вполне можно было вытащить и предать суду.
Но это не были простые хунгузы. У этих хунгузов была идея. Кан Ся усмехнулся; фактически никакой разницы между ним самим и этими «Кулаками справедливости» не было. И он, и они мечтали изгнать слишком уж обнаглевших чужестранцев со своей земли. И он, и они терпеть не могли провонявшую насквозь тленом маньчжурскую династию. Но еще каких‑то полтора года назад он, капитан имперской полиции, разительно отличался от любого из них – идеей, пониманием того, что он‑то служит справедливости!
Но теперь… Теперь, когда у них вдруг появилась идея, пусть и в виде лозунгов, а сам он вместе с погонами потерял и самоуважение, они стали почти неотличимы. И он, и они балансировали на грани дозволенного. И он, и они нет‑нет да и пользовались не слишком красивыми приемами. А главное, и он, и они понимали: идея – это лишь прикрытие, фасад. Пройдет время, и кто‑то, пользуясь этой идеей, заработает деньги и власть, а они – простые исполнители – так и останутся с ощущением того, что их снова обманули.
– Не отставать, – обернулся он к полицейским и ускорил ход.
Отсюда до фанзы оставалось еще шагов двести, а снег уже почти покрыл землю целиком.
«Перестреляют нас, как сурков!» – с тоской подумал Кан Ся; несмотря на конец ночи, на ослепительно белом снегу их было видно достаточно хорошо, и надежда на внезапность была слабенькой.
Полицейские, прекрасно понимая то же самое, резко ускорили ход и буквально ворвались на ровную площадку перед фанзой. И едва они изготовились оцепить ее со всех сторон, как вокруг защелкали затворы.
– Ни с места…
Кан Ся повернул голову. Из‑за угла фанзы прямо ему в грудь смотрел ствол револьвера.

* * *

Когда Семенов очнулся и, постанывая и кряхтя, выбрался сквозь пустой проем выбитой двери, с хмурого ночного неба уже падал снег.
«Еще немного, – подумал он, – и меня будет видать за три версты…»
Все так же покряхтывая от пронизывающей шею боли, он на четвереньках прополз к началу ложбины и на спине съехал вниз – прямо в руки четверых казаков.
– Ваше благородие, – охнули те, – а мы вас спасать идем! Что это с вашей головой?
Семенов тронул голову рукой и поморщился: волосы слиплись единой, твердой, словно панцирь черепахи, коркой.
– Ладно, что еще жив остался… – выдохнул он.
– А там, в фанзе, кто‑нибудь есть?
– Я не помню… – честно признал поручик. – Я вообще ничего не помню.
Казаки переглянулись.
– А что, ваше благородие, – тихонько хмыкнул один, – а не проверить ли нам эту хатку…
Семенов с трудом вывернул шею. До фанзы и впрямь было рукой подать, а главное, даже если хунгузы ушли, там вполне могли остаться какие‑то улики – оружие, документы…
– Только я револьвер потерял, – охлопав пустую кобуру, признался он.
– А ничего, – хохотнул казак, – я вам свой подержать дам, только осторожнее, он заряжен.
Семенов улыбнулся и принял увесистый револьвер. В армии держать неуставное оружие было бы невозможным, но здесь, в коммерческой Охранной страже, на многое закрывали глаза.
Казаки подхватили его под руки, мигом преодолели последние несколько саженей, прижались к стене фанзы, стремительно обтекли ее вокруг, а когда почти одновременно, как по команде, высунулись из‑за углов, увидели во дворе китайскую полицию. И главным среди них был капитан Кан Ся.
Кровь бросилась Семенову в глаза. Он уже понял, кто стоит за нападением на дорогу.
– Ни с места! – зло скомандовал он и прицелился капитану в грудь.

* * *

Они стояли и смотрели друг другу в глаза с полминуты, а потом Кан Ся опомнился.
– Хватит, Семенов, вы же взрослый мужчина…
Семенов глянул на присыпанных снегом заиндевевших китайских полицейских и понял, что уж они‑то его по голове не били. Но соглашаться с тем, что попал впросак, не хотелось.
– Это ведь вы беспорядки на дороге организовали, Кан Ся, – недобро усмехнулся он, – признайтесь.
– Если от кого и есть беспорядок, так это от русских, – парировал Кан Ся. – И пока все улики против вас.
Казаки за спиной Семенова недовольно загудели.
– Ладно, Кан Ся, – не желая доводить до стрельбы, подал им знак успокоиться Семенов. – Я опускаю ствол, но пусть и ваши…
Кан Ся развернулся и резко скомандовал. Полицейские тут же подчинились, и спустя полминуты поручик рискнул‑таки выйти из‑за угла фанзы.
– И вообще какого черта вы здесь делаете, Кан Ся? – настороженно поглядывая по сторонам, недобро усмехнулся он. – Хотите, чтобы я вас арестовал по подозрению в пособничестве хунгузам? Вот объясните, что вы здесь потеряли?
– А вы?
– Я полагаю, что здесь был командный пункт. А ваше присутствие здесь заставляет меня думать, что и вы к нему как‑то причастны.
– Е‑рун‑да, – свежевыученным русским словом парировал Кан Ся. – Думайте, что говорите, Семенов.
– Это не алиби, – насмешливо покачал головой Семенов и повернулся к своим. – Обыщите фанзу, ребята… Ну и все, что вокруг…
Кан Ся отреагировал мгновенно. Точно так же обернувшись к своим, он резко скомандовал, и в считаные секунды возле каждого казака выросли по два китайца.
– Это чтобы ваши казаки не жульничали, – пояснил он ошарашенному поручику. – А то недавно шестеро ваших солдат купца ограбили и его же самого в потворстве хунгузам и обвинили.
Семенов стиснул зубы. Он уже слышал эту байку. На самом деле пострадавший был из ихэтуаней, да и не купец он был вовсе, а, скорее всего, связной. Но в китайской полиции дело представили так, что во всем оказались виноваты русские.
– Ладно, пусть твои на посылках у моих походят, – выдавил он сквозь стиснутые зубы, – все будет кем командовать.
Они смерили один другого уничтожающими взглядами, каждый вдохнул, чтобы сказать еще какую‑нибудь гадость, но тут из фанзы раздался крик:
– Ваш… бродь! Бог мой!! Вы только гляньте!!!
Семенов кинулся к фанзе. Ворвался в пустой дверной проем, раздвинул в стороны оторопевшего казака и китайцев и как споткнулся.
На утоптанном земляном полу вдоль стены лежали залитые бурой кровью трупы – один… два… пять…
– Матерь Божья! – выдохнул Семенов и поднял глаза. – А это еще что?
Словно ища объяснения или хоть какой‑то поддержки, поручик обернулся, и тогда стоящий в дверях Кан Ся прикусил губу и ткнул в направлении стены пальцем.
– Вот они, улики, Семенов. Только не говорите мне, что это сделал китаец.
Семенов сделал судорожное глотательное движение и снова развернулся к стене. Даже в полутьме наступающего утра было прекрасно видно написанное бурой кровью на белой стене – кириллицей на китайском языке – название близлежащего квантунского города‑порта.
– Ин‑коу… – как зачарованный прочел по слогам стоящий рядом с ним казак.
Именно здесь поручик и прослужил несколько последних месяцев.

* * *

Шок длился недолго.
– Ну вот вы и попались, поручик, – с выражением проговорил Кан Ся. – Давно я этого ждал.
Бледный от ненависти Семенов повернулся к бывшему полицейскому.
– А ну повтори, капитан, что ты сказал…
Кан Ся сунул руку в карман и достал сложенный вчетверо листок. Развернул и, глядя поручику в глаза, на память произнес:
– Господин Семенов Иван Алексеевич, вы обвиняетесь в многочисленных зверских убийствах подданных Ее Величества Лучезарной и Милостивой, нашего Десятитысячелетнего Господина, Великой Императрицы Поднебесной…
– Су‑ука! – выдохнул Семенов. – Это же ты сам все и подстроил! И казачков наших в Гунчжулине ваши порезали, а на есаула свалили! Ты думаешь, я ничего не понимаю?!
Он схватил Кан Ся за грудки и рывком притянул к себе.
– Да я тебя прямо здесь закопаю, морда китайская!
Кан Ся стиснул зубы и провел стремительную подсечку. Семенов рухнул, но противника не выпустил, и они оба покатились по снегу, гневно крича друг другу в лицо.
Казаки переглянулись с китайцами, те с казаками, но что делать и надо ли ввязываться вообще, ни те, ни другие решить не могли.
– Вар‑рвар! – рычал Кан Ся, методично подминая поручика под себя.
– С‑сука! – почти рыдал Семенов, не давая ему взять верх.
Оба еще раза три перевернулись и разом поехали вниз по скользкому, укрытому снегом скату ложбины. И вот тогда раздались выстрелы.

* * *

Залегший в сарае метрах в ста от ложбины Рыжий Пу знал, что русские все равно придут за своим, – только потому его и оставил как приманку. Но когда возле фанзы появились еще и полицейские, он не поверил своему счастью.
– Тихо, братья, – повернулся он к бойцам. – Помните, первым должен стрелять Дай‑Ло…
Бойцы терпеливо пригнулись к стволам. Но прошла минута, вторая, третья… и полиция, и казаки давно уже опустили оружие, подставив спины и груди под прицельный огонь, затем зашли в фанзу…
Рыжий Пу напрягся. Прямо сейчас засевший с ребятами в фанзе Дай‑Ло должен был открыть шквальный огонь – в упор! Но ничего так и не произошло – так, словно Дай‑Ло внезапно решил переменить позицию.
«Напрасно я молодого в фанзе оставил, – похолодел от дурных предчувствий Рыжий Пу, – лучше бы сам…»
И когда эти двое сцепились, а их товарищи инстинктивно похватались за оружие, он понял, что более ждать нельзя.
– Огонь!
Захлопали выстрелы, и вот тогда полицейские вместе с казаками и начали падать в снег, брызгая кровью и суча ногами.
Рыжий Пу удовлетворенно улыбнулся: возмездие все‑таки состоялось; теперь ему было о чем доложить Управителю Братства.

* * *

Курбан следил за развитием событий от начала до конца. Еще подкравшись к фанзе и заглянув сквозь разорванное бумажное окно, он понял, что боги оставили Семенова в живых, а значит, все идет как надо. А потом хунгузы устроили двойную засаду – в фанзе и в сарае, в сотне шагов, и он решил, что пора. Достал священную карту принадлежащей ему по праву владычицы земли и развернул.
Несмотря на долгое пребывание в воде, карта сохранилась неплохо. Вода постепенно смыла пятна крови на побережье Маньчжурии, проела основательную дыру южнее Желтой реки, многие буквы и штрихи были едва видны, но сила от нее шла все та же.
– Сегодня я напою тебя вдосталь, – на давно уже мертвом тангутском языке произнес Курбан и аккуратно водрузил карту на место – ближе к сердцу.
Хунгузы не спали и вообще выглядели бодрыми и боеспособными, но Курбана это ничуть не смущало: опий он добыл еще сидя в тюрьме, а коры дерева Ки надергал на выезде в заброшенный русский лагерь. Он аккуратно достал оба свертка, смочил опий слюной, всыпал немного коры дерева Ки и быстро скатал небольшой, чуть больше фасолины, шарик. Примерился и швырнул шарик через разорванное бумажное окно – в печь.
Он скатывал и швырял шарики еще восемь раз, и хотя только пять из них попали в жаркое оранжевое жерло печи, Курбан был спокоен – этого хватит. А потом из печи повалил нездешний аромат, и хунгузы начали клевать носом, а только что очнувшийся и с ужасом осознавший, куда он попал, Семенов снова бессильно уронил голову на пол.
Вот тогда и пришло время Курбана. Он вырвал из оконных проемов всю промасленную бумагу и дождался, когда шарики прогорят, а еле заметный дымок выветрится. Затем, хоронясь от второй засады, шмыгнул в дверь, разложил у стены спящих мертвецким сном хунгузов и начал готовиться к обряду.
Он еще не знал, как угодить Мечит наверняка, а потому на всякий случай погадал на горящих углях и озадаченно почесал затылок: угли утверждали, что все зависит от русского воина.
Курбан глянул в сторону спящего поручика, затем вывернул ему карманы и тут же нашел документ с тавром Орус‑хана. Развернул и в восхищении замер: в самом низу, в последней записи стояло слово, которое он видел на карте священного Курбустана.
Шаман стремительно вытащил карту, сверил слова, и спустя полчаса все пятеро хунгузов заснули вечным сном. А на стене появилась художественно выведенная жертвенной кровью надпись, в точности повторяющая очертания священного слова ИНКОУ.

* * *

Февраль 1900 года начался дня помощника главного начальника Охранной стражи и начальника охраны Порт‑Артурской линии КВЖД Павла Ивановича Мищенко с неприятностей. Из мятежного Шаньдуна вместе с партиями обычных китайских рабочих начали прибывать агитаторы ихэтуаней, в основном в Инкоу. Понятно, что сразу же начались мятежные речи о том, что Китай предназначен небом для китайцев и жадным до чужой земли русским, англичанам и прочим длинноносым давно пора отправиться к праотцам.
Нет, в самом Инкоу мятежников было относительно немного; по данным разведки, в той же столичной провинции Чжили бойцов «Кулака во имя справедливости и согласия» насчитывалось порядка ста тысяч. Но вот Мищенко от этого было никак не легче. Нет‑нет да и проходили ихэтуани по улицам, громким барабанным боем извещая, что дни длинноносых сочтены, а значит, совсем скоро всеобщая «Гармония и Справедливость» таки наступит.
И уж совсем не нравилось Павлу Ивановичу, когда ихэтуани начинали демонстрировать свои боевые качества. При огромном скоплении наивного и простодушного китайского народа парни, а порой и перезрелые старцы вдруг начинали крушить голыми руками доски и черепицу, а затем выстраивались в ряды по восемь и препотешно, с проворотами и другими финтами подпрыгивали на месте, отчаянно вопя по‑кошачьи.
Понятно, что китайцам это «цирковое представление» нравилось, и они даже начинали подумывать о том, что, возможно, ихэтуани правы и был бы силен дух, а уж продавших души дьяволу иноземцев они как‑нибудь изгонят. И вот это бесило Павла Ивановича более всего настолько, что он едва удерживался от того, чтобы выловить два‑три десятка этих чертовых «боксеров» да и выпороть нагайкой на базарной площади – прилюдно!
Наверное, он так бы и сделал, если бы не полковник Гернгросс. Будучи начальником всей Охранной стражи Восточно‑Китайской дороги, Александр Алексеевич все время, порой по самому пустячному поводу, связывался с Петербургом, и, само собой, почти европейская столица мгновенно открещивалась от всякой там «азиатчины».
Они там, в Петербурге, даже не представляли себе, что здесь, на краю света, азиатчина и была самой жизнью и, чтобы вытравить ее до конца, чтобы выучить диких китайцев хотя бы простейшей православной молитве, пришлось бы ждать лет сто или поступить вполне по‑азиатски, то есть беспощадно вырезать самых тупых и упрямых и именно этим вразумить оставшихся.
В общем‑то, к тому все и шло, и не только Мищенко, но и Гернгросс, и даже петербуржцы понимали: однажды ступив на эту землю, Россия уже не уйдет отсюда никогда. «Желтороссия» с диковинным названием Квантун обязана была стать российской – и по духу тоже.

* * *

Курбан напряженно следил за тем, как выскочили из сарая и побежали к фанзе расстрелявшие людей Семенова и Кан Ся хунгузы; как они взвыли, оплакивая вырезанных и сложенных у стены «братьев»; с какой ненавистью добили раненых полицейских и казаков. А потом наступила его очередь.
Едва хунгузы, бросив убитых, скрылись в предрассветных сумерках, он вышел из укрытия и, не теряя драгоценного времени, съехал на заду в ложбину. Перевернул замершего на снегу поручика и приложил ухо к груди. Сердце еще стучало.
Курбан тщательно ощупал припорошенное снегом недвижное тело и недовольно крякнул: пуля в плече, еще одна в предплечье, а обе ноги переломаны в голенях.
«Надо его к русским тащить…» – подумал он.
Нет, вытащить пули и срастить переломы он мог и сам – было бы время, но вот времени как раз было – в обрез. И Мечит, и все, кто стоит за ней, напряженно ждали, когда поручик начнет исполнять возложенную на него божественную функцию, а для этого Семенов должен оказаться среди своих.
Курбан глянул на лежащего рядом окровавленного Кан Ся, на всякий случай обшарил его карманы, достал имперское служебное удостоверение, нетолстую пачку денег и наткнулся на спрятанную за пазухой перепачканную кровью бумажную папку. Вытащил, развернул и обомлел. С первой же страницы на него смотрело лицо Семенова.
Неведомый художник изобразил поручика точь‑в‑точь, а мазки были так тонки, что как шаман ни приглядывался, а следов кисти так и не обнаружил. По спине Курбана пробежал противный холодок; более всего эта приклеенная к бумаге тоненькая картинка напоминала навеки застывшее зеркальное изображение.
«Магия! – понял он. – Надо взять!»
Он сунул папку и все остальное за пазуху, аккуратно застегнул все до единой пуговицы и, поднатужившись, взвалил обвисшее тело поручика на плечо. Шаману предстоял о‑очень долгий путь.

* * *

Очередной доклад начальника Охранной стражи КВЖД полковника Гернгросса министр финансов Витте читал с тревогой. Всего за пару месяцев, начавшись в Чжили и Инкоу, пожар народных волнений охватил почти весь Китай.
Уже с 1 по 14 января 1900 года на Южно‑Маньчжурской линии произошла целая серия столкновений – где недовольные расчетом китайцы избили конторщика, где убили сторожа и украли стройматериалы, где обстреляли казачий пост… А в середине февраля жители деревни при станции Сыпин вдруг изгнали всех рабочих из карьера, подняли флаг, поставили своего часового и принялись обстреливать каждого русского, пытавшегося пройти к месту работ. Благо Мищенко сообразил договориться с местным монгольским князем, и бунт был мгновенно подавлен. Впрочем, так легко обошлось только здесь…
Русские законы, действующие по всей линии отчуждения КВЖД, порой прямо противоречили китайским – уже в метре от условной границы. И уж поводов, чтобы взорвать это противоречие, теперь хватало. Сельские ополченцы, частенько прикрываясь указаниями местных чиновников, арестовывали и избивали русских инженеров, рабочих и казаков. Охранная стража этого не спускала. И в результате дошло до того, что в конфликты прямо ввязывалась даже китайская регулярная армия.
Витте поморщился: порой смертями заканчивались до обидного нелепые недоразумения. Так, стоило солдатам Поднебесной арестовать в Куанчэнцзы работающего на русских китайца, как постоялый двор с охраняемым арестантом немедленно взяли штурмом одиннадцать бравых русских казаков. Как результат десять трупов: трое наших и семеро китайских. И уж в такой атмосфере появление призывов и листовок подрывного характера было почти закономерно.
«Небо прогневалось на детей Иисуса за то, – доходчиво и просто объясняли народу бунтовщики, – что они оскорбляют духов, уничтожают святое конфуцианское учение и не почитают Будду. Чтобы уничтожить иноземцев, Небо обрушило засуху и послало восемь миллионов Небесных воинов. Ждите войны и бедствий!»
«…и пусть иноземные дьяволы пользуются локомотивами, воздушными шарами и электрическими лампами, – признавали техническое превосходство европейцев те, что пограмотнее, – но все они так и остались варварами, осуждаемыми богом и обреченными на истребление!»
Витте печально покачал головой. Дело шло к очередной резне, эдакой «Варфоломеевской ночи» – только с азиатским привкусом. Когда империи разваливаются, как правило, начинают искать виновных. И это лишь ускоряет их распад – всегда.
Вот только центральному проекту Русско‑Китайского банка от этого было не легче. Ситуация складывалась тем более тревожная, что по всей линии КВЖД у Витте было всего две с половиной тысячи шашек и две тысячи штыков. Для охраны дороги в мирное время этого хватало, но вот для серьезной обороны…
Витте снова поморщился. Беда была в том, что ни военный министр с подчиненным ему самым крупным флотом в мире, ни Муравьев, ни Безобразов, ни военно‑промышленная группа войны в Китае не боялись. Хуже того, они ее словно призывали! Какая судьба могла ждать еще даже недостроенную Восточно‑Китайскую дорогу при таком отношении, не взялся бы предсказать никто.

* * *

Наместник Его Величества, генерал‑адъютант русской Квантунской области Евгений Иванович Алексеев получил доклад Гернгросса несколько раньше, чем Витте, читал дольше и вдумчивее, но к выводам пришел тем же: никто из живущих в достатке и безопасности придворных петербуржцев войны с Китаем не боится.
Уже в марте, минуя наместника, через дипкорпус, Цинам дали понять, что если требования русских по борьбе с ихэтуанями выполнены не будут, Россия примет собственные меры.
Что это за меры, было понятно. Военный министр энергично прорабатывал варианты отправки в пораженный бунтовщической заразой Пекин хотя бы двух‑трех батальонов.
Евгений Иванович вздохнул. Уже в марте военные насели на него с требованием провести беспрецедентные общефлотские учения всей эскадры Тихого океана – с маневрами, демонстрацией мощи, погрузкой и высадкой десанта.
– А может, не стоит? – заосторожничал Алексеев. – Зачем нам дразнить гусей? У меня вон на дороге итак…
– Да ничего с этой дорогой не случится, Евгений Иванович! – с жаром кинулись убеждать его полководцы. – Вон, по нашим данным, англичане тоже к маневрам готовятся; надо бы опередить! Поймите, азиаты уважают только силу! А к войне сейчас повсюду готовятся!
Этого Алексеев отрицать не мог. К войне и впрямь готовились повсюду, даже в Приамурье, причем с обеих сторон. Власти провинции Хэй‑Лун‑Цзян снова попытались решить вопрос о «зазейских маньчжурах» в свою пользу. И понятно, что генерал Гродеков ответил «дружественному народу» облавами и выселением беспаспортных китайцев по всему Приморью.
Вообще, по данным 3‑го отдела Азиатской части Главного штаба, нечто подобное творилось и на территориях, подконтрольных остальным европейским державам", маневры, выселения… Но, бог мой, как же Алексеев этого… боялся. Просто потому, что понимал: случись война, и вся Восточно‑Китайская дорога будет намертво заблокирована – на каждой версте, а без нее… Евгений Иванович поежился – без нее Порт‑Артура не удержать.

* * *

В неизбежности войны императрица Цыси убедилась, когда иноземцы начали демонстрировать силу. Русские и англичане, французы и немцы – все как по команде показали китайским военным наблюдателям, как ровно они выстраивают военные корабли, как устрашающе поворачивают стволы дальнобойных орудий и как стремительно умеют высаживать свои десанты на китайскую землю.
Ни почти целиком разгромленный в прошлой войне с Японией китайский флот, ни китайская армия противостоять этой спаянной жадностью стае шакалов не могли.
– Что скажете? – спросила Цыси сановников, оттолкнув руку неверно понявшего ее жест и протянувшего трубку с опием евнуха.
Сановники молчали, и только один осмелился оторвать лицо от каменного пола.
– Простите меня, глупца, Ваше Величество, но я так скажу: Ли Хунчжана надо спросить…
– Этот глупец предлагает спросить Ли Хунчжана, – синхронно пересказал слова сановника главный евнух.
Цыси стиснула зубы.
– Ты и впрямь глупец.
Она и сама нет‑нет да и вспоминала о Ли Хунчжане. Но простить предателя не могла. Пусть радуется, что жив остался!
– А если Тысячелетняя Будда продолжит свою мудрую политику в отношении ихэтуаней? – подал голос Дэ‑Цзун.
Евнух замешкался.
– Что ты имеешь в виду? – не дожидаясь повторения фразы, заинтересовалась Цыси.
– Милостивая и Лучезарная уже разрешила им тренироваться; пусть они послужат Вашему Величеству и далее, – осторожно произнес Дэ‑Цзун, – раз уж войны не избежать, так создайте из них государственное ополчение…
Императрица задумалась. Ход был опасный. Опасный тем более, что европейцы уже давно требовали от нее подавления этого движения. Но, с другой стороны, армия слаба, голодна и плохо одета, а земли страны обширны… кто будет противостоять длинноносым чужакам, когда они высадят свои десанты?
– Будь по‑твоему, – разрешила она.
Дэ‑Цзун побледнел. Он уже знал: если что пойдет не так, обвинят одного его.

* * *

Услышав, что цинское правительство пытается создать из его бойцов государственное ополчение, Управитель Братства под титульным номером 438 лишь улыбнулся.
– Что ж, пусть старушка потешится, – разрешая, процедил он, – правильно я говорю, братья?
Братья ответили дружным, как по команде, хохотом, но едва он поднял руку, как сразу же наступила мертвая тишина.
– Но кое‑что нам это дает, – подумал вслух Управитель, – ополчение – это ведь почти армия…
Братья напряженно внимали каждому слову.
– И тогда у наших Дай‑Ло будут права, как у цинских офицеров, ведь так?
Вопрос не требовал ответа, и братья молчали.
– И ни одного цинского генерала наверху… – мечтательно закончил мысль Управитель. – Пожалуй, я изложу эти наши соображения Голове Дракона.
Услышав самый высший титул во всем обществе, братья синхронно склонили головы; они уже видели, что это очень даже здравая мысль.

* * *

До залегшего за дорожным полотном казачьего караула Курбан дотащил поручика еще до рассвета. Узнав о гибели всех четверых товарищей, русские воины встревожились и минут пять горячо обсуждали, кому везти раненого в лазарет. А так как сил для обороны дороги оставалось немного, в конце концов сошлись на Курбане. Подвели двух лошадей, наскоро перевязали Семенова и показали на юг.
– Давай, братишка, гони в Сыпингоу; там фельдшер есть.
Курбан молча кивнул, помог перекинуть безжизненное тело через седло, а спустя час нашел и фельдшера – совершенно невменямого от опия. И тогда он взялся за дело сам.
Первым делом Курбан сбегал к местной знахарке за травами и, не обращая внимания на ее изумление, со знанием дела отобрал все нужные травы и смеси. Затем он остановил кровь и найденным у русского лекаря пинцетом за считаные секунды вытащил обе пули. И лишь потом началась морока. Поправить перебитое пулей предплечье и составить вместе переломанные голени было непросто. И только он принялся их составлять, как очнулся фельдшер.
– Ты чего сюда заперся, рожа немытая? – пробормотал он и попытался выгнать Курбана пинком под зад.
Шаман перехватил его ногу и… впервые в жизни простил.
– Ладно, живи, – разрешил он. – Только покажи, где у тебя остальные ножи…
– Чего‑о?! – выпучил глаза фельдшер.
И тогда Курбан молча повалил его на пол, стянул по рукам и ногам сорванной с окна шторкой и, словно паук жирную муху, отволок в угол.
– Слушай меня, лекарь, – сидя на корточках над испуганно вылупившимся фельдшером, произнес он. – Я здесь надолго. Не скажешь, где твои ножи и щипцы, не дам опия. Ты все понял?
В глазах лекаря появилось легкое беспокойство, и Курбан решил объяснить все сначала.
– Дня через два опий захочет войти в тебя снова, а я тебя ему не отдам. Еще и рот заткну, чтобы он не просил. Это понятно?
И вот тогда лицо фельдшера перекосилось от ужаса.
– Там… – мотнул он головой, – там… все инструменты. В саквояже…

* * *

К ночи Курбан наложил последнюю шину. Еще через три дня стало ясно, что перелом наступил и злые эджены болезни стремительно покидают еще недавно безжизненное тело. А на четвертые сутки дверь вылетела под бешеными ударами сапог, и в лазарет ввалился крупный краснолицый мужчина в военной форме.
– Ну и бардак здесь у тебя, – покосился он в сторону блаженно рассматривающего радужные, навеянные опием картинки фельдшера и склонился над телом поручика Семенова: – Слава богу, жив…
И лишь тогда он заметил сидящего в углу на корточках Курбана.
– А это что еще за обезьяна?! А ну пошел вон! Ну, фельдшер, ну, сволочь! Развел мне тут татаро‑монгольский притон… для сирых и убогих…
Курбан склонил голову, чтобы орус‑бажи не увидел на свою беду его яростных глаз, и торопливо вышел за дверь. Он свое дело сделал, теперь оставалось ждать.

* * *

Кан Ся обнаружили местные мальчишки – спустя два или три дня. Они тут же побежали к отцам, те – к старосте, а уж он отправил посыльного с извещением, что после той стрельбы, что устроили здесь русские, в деревне нашелся еще один труп – наверное, несвежий…
Еще сутки в полиции не могли выделить человека для вывоза и захоронения тела некоего неопознанного мужчины, а когда человек все‑таки нашелся, оказалось, что седой полумертвый старик с раздробленной русской пулей скулой все еще жив.
Никаких документов при старике не оказалось, а потому полиция логично предположила, что это – хунгуз из тех, что проходили мимо Сыпингоу дня четыре назад. Ну а поскольку допросить его было решительно невозможно, Кан Ся просто отвезли в Гунчжулинскую тюрьму.
И вот здесь начались проблемы: принимать полумертвого хунгуза дежурный офицер наотрез отказался.
– Ты пойми, – мягко сказал он сержанту полиции, – мне эту тухлятину брать на себя никак нельзя. Он вот‑вот помрет, и на какие деньги я его хоронить буду? Признания нет, протокола допроса нет… вот кто он вообще? Может, крестьянин здешний, а вы его – в тюрьму!
Сержант скрипнул зубами. Здесь все знали, что мертвых арестантов хоронят сами арестанты и совершенно бесплатно. Отвезти его обратно? Так и это не выход. Можно подумать, что если он помрет в полицейском участке, кто‑то там наверху войдет в положение и выделит деньги на похороны!
«Надо отдать его нашей знахарке, – решил он. – Если умрет, пусть сама и хоронит, а выживет… что ж, тогда и допросим».

* * *

Вывезенного в Инкоу Семенова впервые выпустили на прогулку в середине апреля, когда вокруг уже все зеленело. Он осторожно спустился по ступенькам лазарета в сад, присел на любовно выструганную военными санитарами скамью и тут же увидел Курбана.
– Здорово, тунгус, – радостно улыбнулся поручик – это ведь ты меня на себе тащил? Я правильно запомнил?
Курбан кивнул, и поручик с облегчением вздохнул.
– А то уж я начал думать, что приснилось… Сколько я тебя не видел – года полтора?
Курбан все так же молча кивнул.
– И где тебя все это время носило? – искренне заинтересовался поручик.
– В Гунчжулинской тюрьме сидел, ваше превосходительство, – тихо ответил толмач.
– Как так? – не понял Семенов. – За что это?
– Седой капитан держал, – усмехнулся Курбан. – Все хотел, чтобы я ему про вашу дорогу рассказал.
Семенов мгновенно взмок и на пару минут потерял дар речи. С трудом преодолел охватившую тело дрожь и все‑таки задал самый главный вопрос:
– И что?..
– Год терпел, а потом рассказал, – честно признался Курбан.
В глазах у поручика потемнело. Толмач видел почти все. И вот тут напрашивались новые вопросы.
– А… как ты у фанзы оказался?.. – осторожно поинтересовался Семенов.
– Очная ставка, ваше превосходительство. С вами. Если бы Кан Ся не умер…
Поручик попытался представить себе мертвого Кан Ся, не сумел и погрузился глубоко в себя. До него только теперь дошло, как близко он прошел от смертельной опасности бесследно сгинуть по навету в подвалах китайской охранки.
«Но ведь документы у них наверняка остались!»
– Я бумаги забрал, – словно прочел его мысли тунгус, сунул руку за пазуху и вытащил желтую, засаленную и обтрепанную по краям папку. – Берите…
Семенов, не веря себе, осторожно принял папку. Открыл и обомлел: с первой же страницы на него смотрела его собственная, сделанная в Порт‑Артуре фотография! Точная копия той, что он выслал Серафиме…
– Черт! Фотограф! Сука шпионская!
Он торопливо перелистнул несколько страниц и прикусил губу: все было написано на китайском – иероглифами. Не понять. Даже вложенное в середину папки странного вида удостоверение – и то было на китайском.
– Это я у Кан Ся взял, – проронил так, словно видел его перед глазами, сидящий поодаль тунгус. – Ему больше не надо.
«Ему больше не надо… – мысленно пробормотал Семенов, и из его глаз брызнули слезы. – Боже! Спасибо тебе, боже…»
– Сожги это, – глотая слезы, протянул он папку тунгусу. – Немедленно… Прямо сейчас… Я хочу видеть, как сгорит.

* * *

Тем же вечером Курбан впервые за много‑много дней отошел от избранного богами русского поручика более чем на полсотню шагов. Добрел до уходящих за горизонт железных полос, по которым собирается прийти на эту землю якобы прирученный железный дракон, сел прямо на шпалы и вытащил собранную по частям у всех местных знахарок особую бабушкину смесь. Неторопливо набил трубку, разжег, затянулся – раз, второй, третий… и вдруг понял, что Мечит не придет. Он не мог этого объяснить, но всей душой чувствовал: это так!
– Мечи‑ит… – осторожно позвал он. – Ты где?
И вот тогда мимо него в полусотне шагов промчался полосатый дикий поросенок. Шаман встал и непонимающе огляделся по сторонам. Вокруг, насколько хватало глаз, шумел один гаолян – на много миль ни тайги, ни даже гор!
И тогда из зарослей гаоляна неторопливо вышла вся семейка: три матки, четыре десятка одинаковых, словно осы из одного гнезда, полосатых поросят и в самом конце – огромный мохнатый секач.
– Великий Эрлик… – пробормотал Курбан, и трубка выпала из его рта. – Опять?!
Ему не нужна была бабушкина смесь, чтобы понять: там, в мире богов и духов, снова все поменялось и на смену Мечит пришел пунктуальный и по‑настоящему беспощадный в своей честности Вепрь.

* * *

Когда пространство перестало трещать и сыпать бесцветными искрами, Кан Ся обнаружил, что находится в странном черном вихре и целую вечность его швыряло и бросало из стороны в сторону словно щепку в океане. А затем он опустился ниже и увидел золотого дракона с невыразимо умными нефритовыми глазами.
– Здравствуй, Кан Ся, – вежливо произнес дракон.
– Здравствуй…
– Скажи мне, Кан Ся, кому ты служишь? – поинтересовался дракон, и Кан Ся растерялся, настолько глубоким показался ему вопрос.
Нет, в это мгновение он почему‑то не вспомнил ни жены, ни родительской могилы, ни императорской полиции; он брал выше… неизмеримо выше и… не находил ответа.
– Правильно, Кан Ся, – похвалил его дракон. – На самом деле ты не служишь никому. Но правильно ли это?
Кан Ся провалился в смысл иероглифа «правильно», да там и застрял. Он рассматривал каждый штрих кисти, он сравнивал части и целое, внешнее и внутреннее этого многослойного понятия, но дна в нем так и не находил. Слово понятно; смысла – в нем, вечного, как сама Вселенная, – нет.
– Ты ведь знаешь, чьей ты крови, Кан Ся? – поинтересовался дракон.
– Твоей… – выдохнул Кан Ся.
– Тогда почему ты до сих пор не служишь мне?
Кан Ся задумался и – очнулся.
Тело то скручивала, то отпускала неведомая сила, и от этого боль, пронизавшая его от макушки до пят, усиливалась во сто крат.
– Потерпи… – пропел молодой сильный голос, и Кан Ся моргнул и понял, что видит свет.
– Потерпи еще немного, дед… – тихо и напряженно произнес все тот же голос, и Кан Ся с трудом сфокусировал зрение.
Судя по широким скулам, это была монголка. Молодая, крепкая, уверенная в себе. Склонившись над его телом, она старательно шевелила губами, словно проговаривала все, что делает.
– Что ты делаешь, женщина? – спросил Кан Ся и поразился этому чужому, старчески задребезжавшему голосу.
– Зашиваю, – певуче отозвалась монголка, – раньше было нельзя, а теперь пора. Хорошо, что ты проснулся; я не думала, что выживешь.
Кан Ся хотел было посмотреть, что она там, в районе его брюк, зашивает, и не сумел – шея не слушалась.
– Не напрягайся, а то вся работа испортится, – строго одернула его монголка. – Хотя… тебе ведь все равно отрубят голову.
– За что? – удивился Кан Ся.
– Как за что? Ты ведь хунгуз.
Кан Ся задумался. Он знал, кто такие хунгузы, но хунгуз ли он сам, вспомнить не мог.
– Мне кажется, я никому зла не делал… – тихо произнес он.
– Тогда ты единственный в мире… – невесело усмехнулась монголка.
Кан Ся хотел что‑нибудь сказать и не нашелся что. Потому что перед его глазами встало, да так и повисло в воздухе печальное женское лицо. Кан Ся помрачнел. Он совершенно точно знал, что как раз ей какое‑то горе причинил, но какое именно, не помнил. И лишь когда эта пригрезившаяся женщина произнесла имя – Чжан Фу, – он вздрогнул и вспомнил, с какой немыслимой легкостью отправил ее мужа и своего бывшего подчиненного на плаху.
– Я не хунгуз, женщина, – судорожно глотнув, по‑старчески легко прослезился Кан Ся. – Я начальник следственного отдела города Айгунь. В этом‑то и вся беда…
– Ух ты! – восхитилась монголка, нагнулась и отхватила нитку зубами. – Все, не шевелись; пусть заживает.
И тогда он вспомнил конец своей карьеры и это жуткое окно во двор.
– А потом… меня арестовали…
– Значит, все‑таки ты хунгуз, – заглянула ему в глаза женщина и рассмеялась. – Хорошо выглядишь, старик! А то когда из тюрьмы привезли, был вылитый мертвец.
– Подожди… – удивленно сказал сам себе Кан Ся, – а как я к тебе попал?
– Тебя полиция привезла, – напомнила монголка и отошла к плите. – Сказали, мертвых в тюрьму не берут.
– Нет, я там не сидел… – пробормотал Кан Ся, напрягся и вдруг вспомнил это стремительное скольжение по белому снегу и нависшее над ним искаженное злобой лицо врага. – Семенов?!!
Великое Небо… Как он мог это забыть?! Он попытался встать, и монголка тут же метнулась к нему и придавила всем телом.
– Тс‑с… – как ребенку, улыбнулась она ему. – Разве так можно? На вас ведь живого места нет…
Кан Ся стиснул зубы от внезапно нахлынувшей боли и горестно застонал.
– Что со мной?! Где мои документы?! Я должен его арестовать! Отпусти меня, женщина!
– Нельзя вам, – покачала головой монголка. – Раны большие, а сами вы старый.
– Я не старый… – выдохнул Кан Ся. – Я просто… просто… – и сам не веря, что с ним это происходит, заплакал.

* * *

Давно уже Лучезарная и Милостивая Старая Будда не была в столь сложном положении. С одной стороны, все шло как надо. По донесениям губернаторов, ее указ о создании народного ополчения вызвал мгновенную реакцию, и по всей стране началось действительно массовое движение против иноземцев. Ихэтуани беспощадно жгли дьявольские храмы и миссии, европейские больницы и школы, а главное, убивали предателей‑христиан из китайцев. И постепенно, видя молчаливую поддержку имперских чиновников, к борцам за освобождение Поднебесной от длинноносых начал присоединяться и простой народ.
Однако это и беспокоило императрицу более всего. Скорость, с которой Триада организовала массовые манифестации в крупнейших городах страны, прямо указывала на ее силу. А недавние и небезуспешные схватки ихэтуаней с регулярной китайской армией заставляли думать, что это лишь начало… и завтра бунтовщики вполне могут вспомнить, что и маньчжурская династия Цин в Поднебесной – чужая.
Так что когда она получила совместную ноту всего европейского дипкорпуса с требованием принятия конкретных мер против «боксеров‑ихэтуаней», она долго не могла решиться ни на что. Выполнение требований иноземцев означало возвращение на шаг назад, а невыполнение мало того что давало Триаде не по чину высокое положение, так еще и должно было повлечь высадку европейского десанта с угрозой вторжения длинноносых в Пекин. Цыси прекрасно запомнила, как ей уже приходилось бежать из Пекина сорок лет назад, оставляя столицу на разграбление французам и англичанам. Повторения этого позора императрица не хотела. Но и привлекать армию с риском объявления войны не могла. Оставалось попытаться выдворить захватчиков руками «народных мстителей» – как раз то, чего так боятся иноземцы, но полагаться на Триаду?..
– Подготовьте мой секретный указ, – со вздохом приказала императрица Дэ‑Цзуну, – пусть губернаторы переговорят с предводителями ихэтуаней. Я хочу знать, настолько ли они преданны мне, чтобы целиком препоручить им защиту моих владений.

* * *

В начале мая Семенова тщательно осмотрели военные врачи, и вердикт эскулапов был беспощаден: переломы срослись, однако ранение в правое плечо оказалось роковым.
– Голубчик, – прямо сказал председатель комиссии, – вы не сможете стрелять из винтовки уже никогда; дай бог, чтобы с ложкой научились управляться, а значит, и в войсках вам не служить.
Семенова как ударили по голове; ему еще предстояло собирать приданое для Серафимы, а из каких средств, он теперь и не знал. Надежд на то, что его сестренке встретится приличный человек, готовый взять ее без приданого, поручик не питал.
Он помчался к Мищенко, но Павел Иванович лишь развел руками.
– Поймите, Иван Алексеевич, наша Охранная стража лишь на бумаге коммерческая, а на деле мы – самая настоящая армия. Ничем помочь не могу.
Совсем отчаявшись, поручик побрел в штаб, и вот здесь ему повезло – по ступенькам в окружении бесчисленной свиты из молоденьких, только что присланных из России офицеров спускался сам Александр Алексеевич Гернгросс.
– О‑о… здорово, герой! – напоказ прижал его к себе Гернгросс. – Как здоровье? Скоро в строй?
– Никак нет, господин полковник! – вытянулся в струнку поручик. – Списали…
Гернгросс досадливо крякнул, и тогда Семенов решился:
– Разрешите просьбу, господин полковник…
Гернгросс опасливо прищурился.
– Ну?
– Дозвольте остаться в строю. Хочу и дальше приносить пользу Родине.
Гернгросс расцвел и повернулся к почтительно замершей в отдалении молодежи.
– Вот это я понимаю! Вот это и есть русский офицер! Вот потому мы и непобедимы! Учитесь, господа!
Офицеры смотрели во все глаза.
– Зайдите ко мне вечерком… э‑э‑э…
– Поручик Семенов, – тихо напомнил Семенов.
– Э‑э‑э… Семенов. Я подумаю, что для вас можно сделать.
Тем же вечером Семенов около часа протолокся в приемной штаба, но был‑таки принят, а уже наутро он получил новое назначение – ревизором.
– Значит, так, поручик, – строго посмотрел Семенову в глаза его новый начальник капитан Сытин, – докладов я получаю много, однако свой глаз на месте не помешает – на дороге неспокойно, интенданты могут полдороги под шумок разворовать. Так что давай, поручик, на перекладных до Харбина и докладывай мне через каждые сто верст, что там на самом деле происходит.
Счастливый Семенов щелкнул каблуками.
– И это… – вспомнил Сытин, – денщика своего одень поприличней… Откуда он у тебя – из Бурятии?
– Не‑е, он, кажется, из тунгусов. В Благовещенске наняли.
– Ну так тем более; не след нашей обслуге в таком рванье перед аборигенами ходить.

* * *

На банщиков‑солдат, не отводивших изумленных взглядов от его почти гладкой промежности, Курбан старался внимания не обращать. Но когда, уже после бани, его остригли, одели в военную форму без погон и подвели к зеркалу, сердце Курбана чуть не остановилось. Из отражения на него смотрел сероглазый широкоскулый солдатик – одним словом, русский!
– Вот теперь как человек выглядишь, – покровительственно похлопал его по спине Семенов, – хоть сейчас в строй.
Курбан так не думал. В тесной, неудобной одежде телу было плохо, а ноги в еще менее удобных сапогах сразу же начали преть. И тем не менее новые правила приходилось принимать – после той встречи Вепрь уже напомнил о себе дважды, а шаман даже не успел еще выяснить, какую роль должен сыграть русский поручик в планах богов.
А потом они отправились на станцию. Курбан, обливаясь потом, тащил вслед поручику его огромный, набитый книгами, сменным бельем и документами чемодан, затем, преодолевая ужас, забрался в чрево железного, пышащего паром дракона и полдня слушал пустую болтовню семеновских попутчиков.
– Не‑е, я себе из Вятки парнишку взял, глуп, аки пробка, но предан, а главное, не ворует. Опять‑таки по‑русски есть с кем словцом перекинуться. А ты – тунгуса…
– Мой понимает по‑русски, – оправдывался Семенов. – Да и на воровстве не замечен.
– То‑то и оно, что не замечен. Поверьте, мой друг, азиатам верить нельзя… От них нам в России одни беды…
– Не‑ет, мой скорее удачу приносит, – снова принимался оправдываться поручик. – Я уже дважды благодаря ему в живых оставался.
«Может быть, Орус‑хана как раз и вызвали сюда для того, чтобы убить дракона Мармара? – напряженно думал Курбан, разглядывая выдавленное на кокардах и пуговицах изображение двуглавой птицы Гаруды. – Но как же тогда месть?»
Он не верил, что Эрлик‑хан забыл, при каких обстоятельствах его вынудили покинуть срединный мир, и уж тем более вряд ли некогда величайший правитель во Вселенной простил русским и китайцам их предательство. Да, сейчас мать и жена Эрлик‑хана пресветлая Гурбельджин ни в чем не нуждалась и была в преисподней на вершине почета. Но вряд ли она забыла, как ее, держа за ноги, опустили головой вниз в узкую глубокую яму и медленно закапывали – от головы к ногам. И уж потребовать от своего мужа и сына возмездия всем виновным она могла.
– А правда, что тунгусы горлом петь могут? Эй, тунгус! Эй!
Курбан очнулся. Офицеры изрядно подпили и теперь хотели развлечений.
– Давай, тунгус, потешь компанию… Спой.
– Я не тунгус, – покачал головой Курбан и, с усилием преодолевая страх перед этим раскачивающимся железным чудовищем, не обращая внимания на недовольный гул оставшихся без объекта для шуток офицеров, ушел в тамбур.
Задача Эрлик‑хана могла быть и двойной: руками Орус‑хана, а точнее, силой изображенной на их гербах и кокардах священной птицы Гаруды расправиться с детьми дракона, а уж затем навлечь мор и погибель и на самих орусов.
«А может быть, они просто уничтожат друг друга?»
Курбан вздохнул. Он бы очень этого хотел, но Эрлик‑хан был слишком значительной фигурой среди богов, чтобы опускаться до интриг.
«Именно поэтому он и посылает сюда своих слуг – одного за другим! – охнул от своей внезапной догадки Курбан. – Он намерен устроить над ними суд! По всем правилам!»
Шаман даже взмок от волнения. Человек‑Бык Бухэ‑Нойон со своим Зеркалом Правды, Обезьяна Мечит с весами, а теперь еще и честный Вепрь со счетами для точного учета грехов и обид… Для начала Мирового Суда здесь не хватало только одного – последнего – судии преисподней: Тигра с Книгой Судеб в руках. Сейчас их полноправному приходу и честному суду мешал только нечаянно разбуженный Курбаном охранитель восточных пределов и самый заклятый враг Уч‑Курбустана – дракон Мармар.
– Великая Мать! – пробормотал он. – Что ты готовишь этой земле?

* * *

Кан Ся проснулся от ужаса – ему приснился Вепрь. Причем почему‑то Кан Ся совершенно точно знал: он‑то и есть главный враг Золотого Дракона с невыразимо умными нефритовыми глазами – единственного защитника и покровителя всей Поднебесной.
– Ерунда какая‑то… – пробормотал Кан Ся и с усилием сел на своем дощатом ложе.
Он был смущен: все последние события, а уж сны тем более были до предела пропитаны чертовщиной, но ни в магию, ни в духов Кан Ся не верил – еще со школы. И если бы не жуткий реализм этих видений…
Кан Ся крякнул, отогнал ненужные мысли прочь и тут же поймал себя на сомнении. Главный парадокс заключался в том, что Семенов – разумный, молодой и психически устойчивый офицер – как раз этой самой чертовщиной и занимался. И объяснить этого Кан Ся не мог. Никак.
Он совершенно точно знал, что православная вера запрещает русским заниматься магией. Но он лично видел эти трупы, и он обонял явственно исходящий от них запах смирны, и, кроме как в христианских храмах, он этого запаха не слышал нигде. А эта надпись «Инкоу» на стене фанзы? А эта аккуратно спущенная кровь? А эти брызги на стенах? Кан Ся осуждающе покачал головой; ему доводилось видеть полковые богослужения в Охранной страже железной дороги, и он прекрасно помнил этот русский обычай брызгать на все освящаемое какой‑то жидкостью.
В русских книгах, которые он покупал всю жизнь, говорилось, что это – святая вода. Но в тех же книгах упоминалось и причащение кровью… причем кровью божьей! Пожалуй, теперь Кан Ся вовсе не был уверен в том, что где‑нибудь в подвалах Кремля заросший до глаз дикой нечесаной бородой верховный русский жрец не проливает и настоящей – человеческой – крови.
Кан Ся вздохнул. Как‑то раз он разговорился с очень старым и очень умным пекинцем, и тот прямо утверждал, что варварские аннамские племена до сих пор приносят богам человеческие жертвы. Но поскольку все европейцы, как известно, – варвары, а их странная вера с распятым Иисусом во главе вся наполнена недвусмысленными намеками на святость акта поедания чужой плоти и пития чужой крови… Могло ли статься так, что они и впрямь это делают? Тайно… так, чтобы знали только свои…
Кан Ся взволнованно почесал заживающую рану на бедре. Он вдруг вспомнил, как все тот же ученый пекинец рассказывал, что каждая жертва обязательно имеет смысл. Чтобы мост крепко стоял, нужно закопать под его опоры по живому младенцу,
а чтобы земля плодоносила, необходимо, чтоб на пашне посидела женщина… Есть ли тогда смысл в том, что делает Семенов?
Он представил себе весь путь экспедиции Семенова – от Никольска до Харбина; от Харбина до Гунчжулина, затем – в Порт‑Артур, а затем обратно в Гунчжулин… Мысленно провел эту отмеченную жирными красными точками в местах человеческих жертвоприношений линию… и похолодел.
– Почему не спишь? – заворочалась монголка, встала и, нисколько не стесняясь своей открытой, полной и тугой груди, подошла и начала укладывать Кан Ся. – Ложись, дед, тебе сейчас много спать надо.
– Подожди, женщина, не мешай! – отодвинул Кан Ся ее руку. – Я все понял!
– Что ты понял? – улыбнулась монголка. – Что в твоем возрасте беречься пора?
– Русские заложили человеческие жертвы прямо под эту дорогу, – глотнув, хрипло выдавил Кан Ся. – Чтобы крепче стояла…
– Что? – не поняла женщина и потрогала его лоб. – Вроде холодный…
И тогда Кан Ся всхлипнул и закрыл лицо руками. Он и поверить не мог, что кто‑то может быть столь расчетливо жесток.
«Варвары… Великое Небо, какие же они варвары…»

* * *

Китайцы брызнули от железной дороги врассыпную – падая, подымаясь и дико вопя от ужаса. Никто из них, простых неграмотных крестьян, и представить не мог, для кого они выстроили эту дорогу.
– Во! Во! Смотри! – загоготали офицеры. – Глянь, как бежит!
Семенов улыбнулся и прислушался, – со стороны Харбина уже слышались победные звуки духового оркестра, встречающего первый в этих краях паровоз.
Нет, на отдельных участках дороги движение открыли уже давно – от Забайкалья, от Приморья, от Порт‑Артура, и вот теперь постепенно происходило главное – поочередная стыковка путей в одно неделимое целое.
– Видишь, ты уже не боишься… – покровительственно похлопал он Курбана по напряженно подрагивающему колену. – Привык.
Шаман вздохнул. Он бы боялся… если бы гораздо больше не боялся другого – взыскующего взгляда Вепря. Третий слуга Эрлик‑хана тоже хотел крови, и целую неделю ехавшему в чреве железного дракона Курбану все еще нечего было ему предложить.
«Подожди, Великий! Подожди, Могучий! Подожди, Справедливый! – изо всех сил мысленно умолял он. – Уж я тебя напою‑накормлю… Только подожди».
А потом поезд содрогнулся и замер, а Курбан, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, дождался, когда поручик насытится славой первопроходца, оттащил его чемодан в гостиницу, получил свой рубль на водку и, изнемогая от ужаса, кинулся по мощенной камнем улице прочь из города.

* * *

Подходящее место, а главное, подходящих к такому случаю детей Дракона Курбан искал долго. На пристани их было много, но были эти китайцы так заняты и так деловиты, что Курбан сразу же засомневался, что хоть кого‑нибудь из них удастся заманить в безлюдное место. Да и где они здесь – безлюдные места?!
Он побежал дальше и вскоре оказался на городской окраине. Но и здесь его ждало разочарование: дети двухголовой птицы Гаруды – орусы тоже были заняты делом, и на все его униженные предложения отойти в сторонку, что‑то купить или хотя бы просто показать дорогу, отвечали решительным отказом. И только уже за огромным, в шесть‑восемь человеческих ростов, жилищем железных драконов Курбан нашел то, что надо.
Уже по спиртовому духу было ясно, что это – небольшая фабричка по производству ханшина – немыслимо крепкого китайского напитка. Укрытая со стороны дороги ивняком, она смотрелась такой уединенной, что Курбан мечтательно прищурился и понял, что торопиться не следует и Вепря лучше накормить до отвала. Когда еще такой случай представится?
Осторожно раздвигая в стороны тугие ивовые ветви, он обошел фабрику, прислушался к окрикам рабочих и решил, что начнет со складов. Достал волей богов сохранившийся в ручье старинный жертвенный нож, проверил его остроту и улыбнулся: кремниевое лезвие было все еще острым.
«Ну вот ты и дождался, Самый Неподкупный из Вепрей!»

* * *

Он настигал и резал их везде: на пропахшем плесенью складе сырья, у котлов, у мешалок. Он отыскал и поочередно принес в жертву мирно спящую в зарослях ивняка сменную бригаду. Он обнаружил и вытащил за ногу из‑под груды мешков даже трясущегося от ужаса Гуна – господина всей этой фабрички. Но когда, прислушавшись к стуку своего сердца, Курбан почуял, что Вепрь сыт, у него родилось сомнение. Чего‑то не хватало, причем чего‑то важного!
Шаман обошел всю фабрику по периметру, заглянул в котлы, внимательно проверил ивняк – на тот случай, если кого не заметил… Он даже вышел к дороге, внимательно огляделся и скользнул взглядом по выложенной русскими белым камнем по зеленой траве надписи «СЧАСТЛИВОГО ПУТИ»… И только тогда его озарило.
Пыхтя и отдуваясь, Курбан перетащил их к дороге одного за другим. Осторожно, стараясь не испачкать кровью, развернул священную карту своей земли и наудачу ткнул пальцем в написанное самыми крупными буквами слово. Немного передохнул, а затем аккуратно, стараясь не допустить ни малейшей ошибки, выложил тела в строгом соответствии с тем, как это написано на карте.
Только тогда Курбан позволил себе вернуться на фабрику. Он дочиста выстирал бурую от крови русскую воинскую одежду в пахучем ханшине, дождался, когда одежда высохнет, вернулся к дороге и залюбовался. Шаман понятия не имел, что оно значит, но само слово «ПЕКИНЪ» выглядело очень красиво.

** * 

Этим утром Кан Ся понял, что должен срочно выехать в Пекин.
– Вам нельзя, – печально покачала головой монголка, – раны не заросли. Да и мне вас отпускать нельзя – полиция спросит.
Кан Ся, кряхтя, сполз со своего ложа, хромая, подошел к ней и притянул к себе молодое сильное тело.
– Как хоть звать тебя, женщина?
– Гурбельджин… – певуче отозвалась монголка и откинула голову так, чтобы он запомнил ее лицо хорошенько.
– Спасибо тебе, Гурбельджин.

* * *

Дойти до полицейского участка она ему помогла, и вот здесь Кан Ся застрял – и надолго.
– Вы утверждаете, что вы – специальный имперский агент, – забарабанил пальцами по столу заместитель начальника полиции.
– Верно, – с достоинством кивнул Кан Ся.
– Тогда вы, вероятно, знаете, как звали вашего предшественника?
– Ли Ма, – уверенно кивнул Кан Ся.
– А вот и нет, – победно улыбнулся заместитель начальника.
– Хорошо, проведите меня к вашему начальнику, и вы убедитесь, что я прав. Уж он‑то меня превосходно знает.
– Я – здешний начальник, – прозвучало от двери.
Кан Ся осторожно, чтобы не порвать швы, привстал.
– Ну, здравствуй, начальник. Помнишь меня?
– Кто такой? – мрачно поинтересовался начальник полиции.
– Представляете, ваше превосходительство, – засуетился заместитель, – говорит, что он имперский агент, а имени прежнего агента – Кан Ся – не знает.
– Так ведь я и есть Кан Ся! – возмутился Кан Ся. – Сколько можно говорить?!
Начальник возмущенно всхрапнул.
– Ты сначала в зеркало на себя посмотри!
Кан Ся заволновался. В доме монголки не было зеркала.
– Вот. Держи, дед! – рассмеялся заместитель и сунул ему маленькое карманное зеркальце.
Кан Ся посмотрел и обомлел.
Это и впрямь не был он сам.

* * *

На то, чтобы достоверно установить его личность, ушло порядка двух часов. Даже услышав малейшие детали его прежних разговоров с Кан Ся, начальник гунчжулинской полиции все еще сомневался.
– А может быть, ты его пытал? Мало ли что человек о себе рассказать может?
Действительно, два кривых безобразных шрама через все лицо, раздробленная пулей скула и выбитые боковые зубы изменили внешность Кан Ся до невозможности. Вдобавок из почти седого он стал совсем седым, волос вылез, а его взгляд – Кан Ся даже не поверил, когда увидел это в зеркале, – отдавал некой трудноуловимой и все‑таки явной сумасшедшинкой.
Некоторое время Кан Ся привыкал, а затем повернулся к уже потерявшему к нему интерес начальнику полиции и начал выкладывать факт за фактом самые мелкие детали. И вот тогда начальник полиции дрогнул, а не прошло и двух часов – полностью сдался.
– Извините меня, ваше превосходительство, – явно сожалея о том, что проявил недоверие, склонил голову он. – Что будет угодно вашему превосходительству?
– Мне угодно срочно выехать в Пекин, – без колебаний выпалил Кан Ся, – и как можно быстрее!

* * *

Никогда еще у Семенова не было такого чудесного задания. Быстро объехав склады, водокачки и временные укрепления от хунгузов, он отметил, что донесения в целом правдивы, а расходы Охранной стражи оправданны.
Он мог бы заверить в этом капитана Сытина, даже не выезжая за пределы Гунчжулина, но у военных интендантов была своя логика, и не в его положении было с ней воевать. Так что когда насквозь пропахший ханшином Курбан приполз‑таки в гостиницу, поручик был в превосходнейшем настроении.
– Нализался… – добродушно констатировал он и указал на диванчик в прихожей. – Ладно, иди спи, а впредь будь с огненной водой поосторожнее; вам, тунгусам, я слышал, нельзя…
А наутро грянул гром. Проснувшись от дикого крика, Семенов отодвинул занавеску и замер: по улицам, беспрерывно перекрикиваясь, бежали китайцы, сотни китайцев!
– А ну переведи, – встревожившись, повернулся он к проснувшемуся вместе с ним толмачу.
– Они говорят, русские убивают людей и раскладывают их трупы вдоль дорог, – бесстрастно принялся переводить Курбан, – что они вырезают у китайских детей сердца, насилуют китайских женщин, а из тел китайских рабочих вытапливают жир для смазки своих огнедышащих телег.
– Господи! Дикость какая… – вытер взмокший лоб Семенов. – А еще что они говорят?
– Что нужно убить всех русских. Каждого русского. Иначе будет поздно.
– Почему? – не понял поручик. – Почему будет поздно?
– Потому что небо уже прогневалось, – уже от себя, с полным знанием дела пояснил Курбан.

* * *

Добравшись до Пекина лишь к середине мая 1900 года со множеством препон, Кан Ся сразу же отправился в военное ведомство и, проспорив с часовым около часа, добился‑таки, чтобы ему вызвали человека из отдела внутренней безопасности. Назвал удивленному чиновнику пароль, прошел внутрь, снова потратил около часа, доказывая, что он не убивал Кан Ся и что он и есть Кан Ся, а когда добился некоторого доверия, выпалил главное:
– Я понял, в чем дело с этим Семеновым. Русские используют магию.
– Поясните, – удивленно поднял брови его новый непосредственный начальник.
– Семенов принес человеческие жертвы на всем протяжении Восточно‑Китайской железной дороги; причем еще до ее закладки и строительства, – пояснил Кан Ся. – Насколько я знаю варварские религиозные взгляды – для того, чтобы дорога стояла крепче.
– Чушь какая‑то, – пробормотал чиновник. – Дикость.
– Я тоже так считаю, – кивнул Кан Ся, – но, похоже, варвары придерживаются иного мнения.
– А вы можете это доказать? – как‑то странно посмотрел на Кан Ся начальник. – Показания, материалы очных ставок… они у вас есть?
– Увы, нет, – развел руками Кан Ся, – дело пропало при нападении хунгузов.
Чиновнику явно полегчало.
– Тогда выбросьте всю эту чушь из головы и давайте займемся делом. Нам важно срочно выяснить степень обороноспособности дипломатических зданий длинноносых.
– А как же Семенов? – удивился Кан Ся. – Он что, так и будет убивать?
Чиновник недобро улыбнулся.
– Не беспокойтесь за это, капитан. Уверяю вас, не пройдет и двух месяцев, и длинноносых здесь не будет – вообще никого. Народ уже поднялся на защиту Поднебесной.
Кан Ся оторопел. Он видел манифестации против христиан на всем протяжении своего пути в Пекин, однако ему и в голову не приходило, что военное ведомство начнет разделять взгляды простого народа.
– А‑а… все‑таки, как же Семенов?
– Забудьте, – жестко приказал новый начальник. – Времена изменились. Хотите служить родине – служите. У меня поважнее этого вашего Семенова дела есть.
Кан Ся помрачнел, попытался возразить, но вдруг вспомнил, как предшественник этого начальника когда‑то вытащил его из камеры смертников, а затем – вне всякой связи с этим – о том, что его жена так и сидит дома без единого ляна в лаковой свадебной шкатулке.
– Я буду служить, – со вздохом произнес он.

* * *

Кан Ся бродил по великой столице Поднебесной час за часом и не узнавал ее: весь город до краев наводнил режущий глаз красный цвет давно уже канувшей в вечность династии Мин. А мимо нет‑нет да и пробегали отряды раскрасневшихся от возбуждения молодых людей в красных головных повязках, в красных наколенниках, обвязанных у щиколоток красными тесемками, и с широкими ножами, заткнутыми за такие же красные, как и все остальное, кушаки.
На площадях, в скверах – везде! – были установлены алтари, у которых беспрерывно, напоказ всему народу проводили старинные обряды. Да и сам народ словно подменили. Повсюду бродили взволнованные толпы увешанных ритуальным оружием обывателей с красными знаменами. А на улицах выстроившиеся в стройные ряды ополченцы – где десяток, а где и две‑три сотни – под жестким руководством учителей овладевали приемами ушу и кунг‑фу. И – ни одного европейского костюма!
Сначала Кан Ся думал, что его подводит зрение, но, заглянув в первую же лавку, он понял, что страна и впрямь изменилась – полки были буквально завалены китайскими товарами!
– Послушайте, уважаемый, – обратился он к маленькому, седому и плешивому, почти как он сам, старичку, – раньше у вас было полно модных голландских и английских курительных трубок. Где же они?
– Иностранным не торгуем, – испуганно отрезал хозяин.
– А вот это я, кажется, узнаю, – улыбнулся Кан Ся и взял в руки сделанную в виде лягушки тушницу. – Это ведь испанская работа!
– Вы ошибаетесь, господин, – побледнел старичок. – Это китайская вещь. Я патриот!
Кан Ся и сам знал, что это китайская тушница. Их в немыслимом количестве производили во всей провинции Чжили. Просто прежде китайские мастера ставили на них испанское клеймо, чтобы лучше продавалось. Он перевернул тушницу, аккуратно отделил бумажную наклейку с иероглифами и сразу же увидел это клеймо – там, где и раньше, на «подошве»…
– Не выдавайте меня, господин! – схватился за сердце хозяин. – Прошу вас!
Сзади что‑то громыхнуло, и Кан Ся обернулся. В лавку ввалилась четверка парней.
– Иноземное есть? – строго поинтересовался один.
– Нет, ребята, откуда у меня иноземное? – подбежал к парням на непослушных старых ногах лавочник. – Все только наше, китайское…
Парни деловито обошли и осмотрели полки, смерили Кан Ся взыскующим взглядом и так же неторопливо, по‑хозяйски вышли.
– А ведь это же «братья»… – задумчиво пробормотал вслед им Кан Ся. – Надо же… вот не думал.
Он вернул тушницу трясущемуся от пережитого ужаса лавочнику, вышел на улицу и огляделся. Теперь, когда он до конца поверил, что в Пекине вовсю хозяйничают люди Триады, он вдруг начал видеть их повсюду. Вот молодой учитель кунг‑фу с отрубленным мизинцем, вот неприметный старичок в коляске рикши, вполголоса отдающий распоряжения двум зрелым мужчинам в хорошей одежде. Их было не так уж и много, но они действительно были везде! А потом он прошел еще два квартала и возле русского посольства увидел их в действии.
На глазах у двух полицейских люди Триады убивали студента. Или, если точнее, добивали – парень уже давно ни на что не реагировал. А рядом, высоко держа главные улики – найденную у парня в карманах иноземную чернильную ручку и пенсне, – стоял огненно‑рыжий, как самый рыжий из европейцев, хунгуз.
– Все. Готов, – отрапортовал один из бойцов, и рыжий кивнул.
Студента оттащили с дороги, посадили, оперев спиной о стену, и рыжий подошел, принял у помощника листок бумаги, приложил листок к груди мертвеца и с размаху приколол его иноземной ручкой.
Кан Ся проводил их взглядом и подошел к трупу. На перепачканном кровью белом листке черной тушью были криво выведены три иероглифа: «Он любил иностранное».

* * *

– Вот так поступать с каждым, – едва отойдя от трупа, повернулся Рыжий Пу к трем новым сопровождающим его Дай‑Ло.
– Сделаем, Дедушка, – хором подтвердили готовность выполнить приказание все три Дай‑Ло.
– Если будут проблемы с полицией, лучше уступите. А через недельку мы их всех головой в помои засунем.
– Как скажете, Дедушка, – хором отозвались Дай‑Ло.
Рыжий Пу поморщился. Он не любил работать с новичками; слишком велик риск осечки, но вот приходилось: дел оставалось еще очень много, а опытных людей не хватало катастрофически. Ну, и потери…
Собственно, потери были неизбежны. Своему первому Дай‑Ло Рыжий Пу лично вырвал сердце,
едва получил от Управителя титул Дедушки. Нужно было показать, кто в порту хозяин, да и вообще – дерзок был старый Дай‑Ло не в меру. Затем четырех Дай‑Ло подряд, одного за другим, расстреляли солдаты Юаня Шикая во время пинской кампании против кунг‑фу. Шестого Дай‑Ло вместе с его подчиненными зарезали в фанзе возле Сыпингоу. И вот теперь новые три…
– Простите меня, Дедушка, а когда мы длинноносых резать начнем?
– Сначала уберем гнилое мясо, – усмехнулся Рыжий Пу. – А когда народ выздоровеет и станет единым, тогда и за варваров можно приняться. Кто устоит перед единым народом?
– Никто, Дедушка! – хором отозвались новички.
– И я так думаю, – улыбнулся Рыжий Пу.
Он обвел хозяйским взглядом широкую улицу, и в груди у него потеплело. Да, потери были велики, но борьба оказалась не напрасной. Кто бы мог поверить пару лет назад, что захват иноземцами китайских портов заставит людей проснуться, а императрицу Цыси – признать, а затем и призвать на помощь силу духа божественной Триады? Кто бы мог поверить, что наступит время, когда идеалы справедливости восторжествуют, а трупы продажных любителей иноземных вещей и религий будут открыто валяться на городских улицах?
Рыжий Пу горделиво улыбнулся. Он знал то, во что сегодня даже его ближайшие помощники вряд ли поверят: не пройдет и десяти лет, и священные идеи Тай‑Пин станут претворяться в жизнь. И тогда богатые потеряют сворованное у простых людей богатство, сановники потеряют свою навязанную простым людям власть, и Истинно Духовный Человек – главное и единственное звено между Небом и Землей, между Божественным и Плотским – наконец‑то поймет, как он велик.

* * *

Действительный статский советник, Чрезвычайный посланник в Китае, кавалер Георгиевского креста Михаил Николаевич Гирс проводил взглядом удаляющихся ихэтуаней с рыжим предводителем во главе и решительно задвинул шторку.
Собственно, погромщики взяли власть в предместьях столицы еще с неделю назад, но в то время привлекать дополнительный военный отряд для охраны миссии он счел неуместным – был риск спровоцировать протесты цинского правительства.
Но теперь, когда «боксеры‑ихэтуани» появились и в Пекине, стало ясно: Цины пойдут на все и до конца. Поэтому Гирс еще вчера, 15 мая 1900 года, отправил Алексееву короткую шифрограмму с просьбой выслать‑таки военный отряд, а уже сегодня боялся, что опоздал. Огороженный высоченной, в двадцать одну версту по периметру стеной Пекин грозил превратиться в ловушку для каждого иностранца.
– Что у нас на дорогах, Надан Иванович? – обратился он к начальнику Пекинской почтовой конторы.
– Плохо, Михаил Николаевич, – отозвался Гомбоев. – Пока с портом Дагу связь держим, но, думаю, день‑два, от силы – неделя, и нам и эту дорогу перекроют.
– Заказанное оружие подвезти успеют?
– Вряд ли, Михаил Николаевич, – с сомнением покачал головой Гомбоев.
Гирс недовольно хмыкнул. Сегодня на каждого члена русской миссии в Пекине было всего‑то порядка тридцати патронов, и если ихэтуани пойдут на штурм…
– А вы, Виктор Викторович, провели ревизию, как я просил? – повернулся он к врачу миссии.
– Да, Михаил Николаевич, – кивнул Корсаков и протянул через стол опись медикаментов. – Для мирной жизни есть все, а вот случись стрельба… Бинтов, йода, морфия будет остро не хватать.
– Мы вообще можем не удержаться, Михаил Николаевич, – внезапно подал голос Евреинов, второй секретарь посольства.
– Знаю, – кивнул Гирс. – И какие по этому поводу мысли?
– Надо бы женщин и детей к англичанам отправить. Не думаю, что они откажут, а стены у них потолще…
Гирс на секунду задумался.
– Согласен. Вот вы этим и займитесь, Борис Николаевич. И просите не только за детей и женщин; надо бы всех штатских понадежнее укрыть. А теперь давайте снова и по порядку, все, что у нас есть: оружие, снаряжение, резервы. Начнем с первого секретаря. Слушаем вас, Василий Николаевич.
Крупенский разложил на столе опись, а Гирс на секунду ушел в себя. Британско‑американско‑русский участок обороны дипгородка был достаточно велик, однако русским предстояло оборонять в основном территорию своей миссии и здание Русско‑Китайского банка.
– Кстати, Василий Николаевич, вы нашли, из чего баррикаду до банка строить? – оборвал он Крупенского.
Тот кивнул.
– Не в этом беда, Михаил Николаевич. Пушку, боюсь, уже не подвезут. Снаряды есть, а толку от них никакого. Да и людей у нас маловато: ну что это – шесть казаков да урядник…
– Ничего, – ободряюще улыбнулся Гирс, – мал золотник, да дорог, авось не дадимся! А там и наши подойдут.

* * *

Наместник Его Величества, командующий войсками Квантунской области Евгений Иванович Алексеев был в затруднительном положении. Рассчитывать на честность императрицы Китая он не мог – Цыси одной рукой посылала войска на усмирение бунтовщиков, а другой подписывала вполне недвусмысленные указы об их полной поддержке. А тем временем ихэтуани стали по‑настоящему опасны, и порой на КВЖД происходило до трех вооруженных столкновений в сутки. Перестрелка на станции Дашицяо, вооруженная демонстрация в Инкоу, забастовка в Харбине с этим диким обвинением русских инженеров в использовании человеческого сала для смазки колес, – было от чего схватиться за голову… или за оружие.
Нет, находящиеся в Порт‑Артуре войска давно были готовы к экспедиции, но разворачивание полноценной военной кампании против бандитов могло обернуться еще большей бедой. Даже главный инженер дороги Югович, более всего страдающий от хунгузов, предложенную военными моряками помощь решительно отверг.
Пожалуй, Алексеев терпел бы и дальше, но когда он получил тревожную шифрограмму от Гирса, а затем очередное донесение о том, что европейцы надумали‑таки послать в Пекин отряды для обороны своих посольств, он решился.
– Отправьте шифрограмму в Санкт‑Петербург, – поднял Алексеев глаза на секретаря.
Тот изготовился записывать.
«Согласно просьбе посланника, завтра с рассветом выйдет отряд судов в Таку для посылки в Пекин ста человек десанта».

* * *

За две недели беспрерывных поездок – где на поезде, где на лошадях – Курбан узнал о своих владениях больше, чем за всю предыдущую жизнь. Он увидел Аньду и Хайлар, Мучинь и Яомынь, тайгу и степь, горы и пустыни. Но – Великая Мать! – какой только сброд не топтал теперь эту священную землю! Русские и китайцы, тунгусы и маньчжуры, монголы и корейцы – здесь жили все, кроме тех, кому вся эта земля всегда принадлежала.
Наблюдая за Семеновым, он исподволь выучился читать карту, слушал, как звучат названия станций и деревень, и порой с горечью узнавал бесстыдно искаженные на китайский или монгольский лад родные тангутские слова.
Он привык терпеть вечное присутствие железных драконов, притерпелся к постоянному запаху машинного масла и металла; он даже приучил свое тело переносить неудобства русской одежды. И лишь одно терзало его, как и прежде, – неизвестность. Боги по‑прежнему являли свою волю внезапно и непредсказуемо.
Вот и этой ночью Курбану почему‑то приснился Золотой Дракон со злыми нефритовыми глазами. И только поутру, выйдя из душной теплушки, в которой они с поручиком провели ночь, он увидел, что знак послан богами неспроста. Вокруг железных полос, по которым время от времени пробегали паровозы, кипела работа, и вышедшие вместо саботажников‑китайцев русские мастеровые были встревожены и боевиты.
– Давай, робяты! Мы и так не успеваем! – орал густым басом хорошо одетый орусбажи. – Навались! Ищо‑о… взя‑али!
Встревожен и деловит был и поручик. Он бегал то на склады, то в мастерские, быстро и сосредоточенно записывал что‑то в толстую линованную тетрадь и лишь к вечеру, когда часовые заступили на посты, захлопнул ее и повернулся к толмачу.
– Вот черт! Не успеваю…
– Русские воевать будут? – скорее констатировал, чем спросил Курбан.
– Думаю, да, – кивнул поручик, – и когда начнется, мелочей не будет… Хотя главное, конечно, подвижной состав.
Курбан сделал вид, что понял, и лишь когда спустя полчаса с юго‑запада донесся раскатистый рев, догадался, о чем именно предупредили его боги во сне. По рельсам, стремительно приближаясь, мчались паровозы – один, второй, третий! Никогда еще Курбан не видел столько железных драконов сразу!
– Они тоже будут воевать? – преодолевая звериный ужас, поинтересовался он у поручика.
– Конечно, – кивнул Семенов.
– А на чьей стороне?
Семенов рассмеялся, сунул ему в руки свою тетрадь, и Курбан тоскливо подумал, что русские все еще не понимают, КОГО они привели на эту землю. А затем ему был подан еще один знак, и еще один, и еще… драконы были везде! Полуприсыпанная землей и разбитая дорожниками храмовая фигура, ярко расшитый халат просеменившей мимо китаянки, настенная картина в кабинете русского начальства, мятая, выгоревшая на солнце листовка ихэтуаней – древний как мир дракон Мармар являлся ему повсюду и явно собирался сыграть в предстоящем сражении главную роль.
И еще… все орусы как один весь день твердили одно и то же – «не успеваем», и едва Курбан свел все это в одно, как стало ясно: действовать надо немедленно. И тем же вечером, едва поручик лег, он тихонько выбрался из теплушки, взял воткнутую возле вагончика лопату, отошел далеко в степь и вытащил из кармана брюк поднятую на путях листовку.
– Ты взял слишком уж много власти, – пробормотал он, – но русские за тобой не успеют, а значит, настоящей войны между вами не получится, Это неправильно…
Курбан знал, что изображений Мармара в Китае слишком уж много, что боги не дадут ему изгнать пробужденного их волей дракона навсегда. Но он знал и другое: если обряд похорон изображения исполнить правильно, головой вниз, одна из трех частей души Мармара – сульдэ – будет серьезно уязвлена.

* * *

В конце мая Цыси внезапно приболела. Всю ночь ей снилось, что ее закапывают в узкую глубокую яму головой вниз, а проснувшись, она поняла, что проигрывает, что она просто не успевает следить за событиями – с такой скоростью они развиваются. Менее чем за полутора суток русские, итальянские и французские десанты успели высадиться на понтонах в устье реки Пейхо, с боями прорваться к Тяньцзиню и даже войти в Пекин. Теперь оборона иноземных посольств была крепче на 450 человек.
А тем временем ихэтуани ничуть не торопились. Нет, предместья столицы они очистили от иноземной скверны довольно быстро, но Цыси понимала: главное – кто‑то должен выдавить европейцев из Пекина.
И тогда она вызвала к себе Гуансюя.
– Встаньте, император, – ласково разрешила она коленопреклоненному соправителю.
Изумленный тем, что ему разрешили подняться с колен так быстро, Гуансюй нерешительно поднялся и замер.
– Вы ведь еще помните, что вы не только мой племянник, но и император? – улыбнулась Цыси.
– Конечно, тетушка, – побледнел почуявший подвох Гуансюй.
– И вы, конечно же, понимаете вашу ответственность перед нашими общими предками?
– К‑конечно…
Цыси печально вздохнула.
– Тогда вы должны меня понять. Сейчас, в дни испытаний, Поднебесной нужен мужчина. Молодой мужчина. Сильный мужчина. Настоящий император…
– Ч‑чего вы хотите от меня, т‑тетушка?
– Я думаю уйти на покой и оставить вам всю полноту власти.
Гуансюй покачнулся. Он слишком хорошо знал, какая судьба постигла всех, кто когда‑либо становился между Цыси и властью. А он был еще слишком молод, чтобы умереть.
– Вы прекрасно справляетесь, тетушка… – пробормотал он.
– Что вы, что вы… – отмахнулась Цыси и показала на вечно пустующий трон рядом с собой, – прошу вас, присаживайтесь.
Император на негнущихся ногах проследовал к трону.
– Я совершила роковую ошибку, ваше величество, когда не поверила, что Поднебесной нужны реформы, – вздохнула Цыси, – но теперь все стало еще запутаннее. Кто‑то из нас двоих просто обязан спасти нашу землю от иноземцев.
Гуансюй стиснул подлокотники так, что костяшки его пальцев побелели.
– Примите власть, Гуансюй, прошу вас, – ласково положила сильную, твердую ладонь на его руку Цыси. – Призовите народ выгнать чужеземцев, пригласите этого вашего Кан Ювэя, проведите реформу, делайте все, что сочтете полезным для страны и народа. Уже давно пора, поверьте мне.
– Я… попозже… – привстал Гуансюй, и его попытку мгновенно пресекли.
– Сейчас или никогда, – жестко отрубила Цыси. – И ваша Чжэнь к вам вернется. Вы ведь тоскуете по вашей маленькой Чжэнь?
На глазах Гуансюя навернулись слезы. Он очень тосковал по своей драгоценной наложнице, но умирать не хотел.
– Никогда… – опустив голову, пробормотал он. Цыси зашлась от ярости.
– Мальчишка! Да как ты смеешь?! Или так и думаешь всю жизнь за моей юбкой прятаться?!
Гуансюй стиснул зубы, сполз с трона, встал точно напротив тетки и упрямо мотнул головой.
– Ваше Величество, кто, как не вы, Милостивая и Благодетельная, Чтимая, Высочайшая и Мудрая, способен возглавить народ в трудный час? Разве не вы с ослепляющим глаза блеском правите Поднебесной уже сорок лет? Кто может даже посметь сравниться с вашим сиянием?
Лицо Цыси побагровело.
– М‑мерзавец! – процедила она и наотмашь, что есть силы ударила императора по щеке.
Голова Гуансюя мотнулась в сторону, из разбитых губ пошла кровь, но глаза вдруг просияли.
– Вам виднее, тетушка, – уже почти издеваясь, пробормотал он, даже не пряча взгляда.
– Иди прочь! – как для пинка вскинула ногу императрица. – Так и сгниешь в ссылке на острове! Так и знай!

* * *

Нет, Цыси не была труслива. Она верила, что стоит ей открыто призвать своих подданных к сопротивлению, стоит ей прямо сказать, что налоги так велики, потому что серебро вывозят длинноносые, что нравственность народа упала потому, что христианские жрецы сеют разврат и вырезают сердца китайских младенцев, что чиновники несправедливы, потому что их давно и успешно подкупают европейцы… стоит ей это объяснить и хоть что‑то пообещать, и ее подданные сметут иностранцев с лица земли, как Великая Желтая река смывает хлипкие крестьянские постройки во время разлива.
И вот этого Цыси боялась более всего. Потому что тогда обязательно наступит день, когда обещания придется исполнять, – под страхом того, что познавший свою силу народ решит изгнать маньчжуров так же, как изгнал длинноносых.
И вот здесь ей был нужен хоть какой‑нибудь соправитель. Ей обязательно нужен был тот, кто выполнит роль дурака, чтобы затем, в финале, когда иноземцы начнут торговаться, а люди устанут от войны, вернулась она – Миротворица, Могучая Железная Цыси, Мудрый Дракон и Истинный Господин этой земли. А соправитель… что ж, он тихо почит на семейном кладбище – вместе со своими призывами и обещаниями.
Польза от такого соправителя оставалась очевидной даже в случае победы иноземцев. Потому что мир с ними в любом случае будет заключать сама императрица, и уж она‑то позаботится, чтобы не оправдавший ее доверия главный виновник бунта и враг мирной торговли с европейцами был наказан.

* * *

Узнав, что его пятнадцатилетний сын назначен наследником императора Гуансюя, князь Дуань упал в обморок, а затем долго ползал перед Старой Буддой, умоляя ее смилостивиться. Но решение Лучезарной оставалось твердым как сталь, и уже 24 мая 1900 года на секретном правительственном совещании было решено быстро вооружить и обучить ихэтуаней и не мешкая открыть им ворота Пекина. А вскоре и князь Дуань, как отец наследника, безупречно отыграл возложенную на него роль.
«Иностранцы низкорослы и слабы и неспособны сопротивляться нам, – констатировал князь Дуань в своем воззвании. – Они уже исполнены страха. Одним ударом вы уничтожите их всех…»

* * *

23 мая 1900 года все европейские посольства, одно за другим, сообщили, что в Пекин стали входить невесть кем вооруженные и по‑военному организованные отряды боксеров‑ихэтуаней. И в тот же день на борту британского броненосца «Центурион» было созвано экстренное совещание адмиралов заинтересованных сторон.
– Господа, – поднялся британский вице‑адмирал Сеймур, – все вы уже знаете, что положение в Пекине критическое…
Адмиралы, соглашаясь, закивали.
– И хотя наши эскадры могут выделить для совместного десанта всего 961 человека, мое мнение осталось неизменным: медлить далее немыслимо.
Представители России и Франции переглянулись.
– Мы не согласны, – покачал головой русский адмирал. – Морского десанта недостаточно. Подождите два‑три дня, и мы доставим из Квантуна как минимум еще три‑пять тысяч человек – и пехоту, и артиллерию.
Сеймур нервно прикусил губу. Его специально предупредили о необходимости сдерживать усиление русского присутствия в Китае.
– Великобритания ждать не будет, – спрятал он подрагивающие от напряжения руки под стол, – опасность, угрожающая подданным Ее Величества, слишком велика.
– И… когда вы планируете высадку? – еще раз переглянувшись с русским адмиралом, заинтересовался француз.
– Завтра же.
– Что ж, завтра так завтра.

* * *

Николай II пригласил министра иностранных дел России графа Муравьева, едва узнал о готовящемся десанте европейских союзников.
– Скажите, граф, – холодно поинтересовался он, – что… эта ситуация в Пекине действительно так серьезна?
– Да, Ваше Величество, – наклонил голову Муравьев.
– И что, эти бунтовщики действительно так опасны?
– Они бы не были так опасны, – вздохнул Муравьев, – если бы их не поддерживала императрица.
– Но ведь именно вы заверяли меня в том, что Цыси воевать ни с Германией, ни с нами не будет, – напомнил Николай, – и я вам доверился.
Муравьев густо покраснел.
– А еще мне Евгений Иванович доложил, что вся наша дорога практически парализована, – продолжил беспощадно тыкать министра в его огрехи царь, – и что среди штатского населения появились жертвы, и что отношения с аборигенами испорчены – хуже некуда.
– Это не только моя вина, Ваше Величество, – пробормотал Муравьев.
– Я понимаю, граф, – кивнул Николай, – за беды всей России в ответе ее самодержец, но ведь и вы до последнего момента были не последней фигурой моего кабинета… Как вам будет спаться, граф, если однажды мы узнаем, что женщины и дети русской миссии в Пекине жестоко убиты?
Министр иностранных дел помрачнел. У него не было ответа на этот вопрос.
– Если дело дойдет до войны с Китаем, – покачал головой самодержец, – готовьте прошение об отставке. Мне не нужны министры, допускающие такие серьезные внешнеполитические просчеты.

* * *

Кан Ся составил отчет о потенциальной обороноспособности дипломатических миссий довольно быстро и остался поражен решимостью, с которой попавшие в ловушку варвары готовились умирать. У них не было артиллерии, а все вооружение, по сути, состояло из того, что принес с собой сводный отряд из полутысячи человек. Кроме того, толщина стен была явно недостаточной, да и средств для тушения пожаров определенно было немного – ни инструментов, ни песка, ни достаточного количества воды. И уж хуже всего были защищены итальянское и австрийское посольства.
И тем не менее впадать в панику иноземцы не собирались. Русские бесцеремонно и в считаные дни развалили два десятка прилегающих к посольству китайских домов и выстроили между зданиями миссии и Русско‑Китайского банка высоченную, в два человеческих роста, баррикаду. Затем глухой ночью они перенесли из американского посольства несколько завернутых в ткань и тем не менее узнаваемых по очертаниям пулеметов. Но главное, дипломаты все принимали и принимали под свою защиту всех, кто стекался к ним из предместий Пекина, даже бежавших от погромов китайцев‑христиан.
Похоже, это имело смысл. К примеру, из китайцев‑христиан и состояла главная сила защитников католического храма Бейтан. За несколько дней наблюдений Кан Ся пришел к выводу, что их уже более девяти сотен и что защищаться они будут до последнего бойца.
С этим он и пришел к своему новому начальнику. С поклоном положил отчет на стол, долго смотрел, как тот причмокивает от удовольствия, читая строго и толково составленный документ, и только тогда решился высказать свою позицию.
– Извините, ваше превосходительство, но мне кажется, изгнание европейцев из Пекина не разрешит конфликта…
– А это уже не ваше дело, Кан Ся, – усмехнулся начальник и отдал доклад секретарю. – Отдайте переписать. Восемь экземпляров.
– Просто мне показалось, что если вдруг пострадают женщины и дети иноземцев, нам от этого никакой чести не будет, – поторопился разъяснить свою позицию Кан Ся.
– Я уже сказал вам, Кан Ся, – раздражаясь, осадил его начальник, – это не ваше дело.
– Как прикажете, – склонил голову Кан Ся. Начальник недовольно хмыкнул и постепенно успокоился.
– Когда доклад перепишут, – деловито распорядился он, – отнесете его в Западный храм. Назовете код четыре, три, два, сорок девять и отдадите все восемь экземпляров Учителю кунг‑фу Чжан Чунфа. Это понятно?
Кан Ся стиснул зубы – в качестве посыльного его еще не использовали, но… перетерпел.
– Как скажете, ваше превосходительство.

* * *

Драгоман‑переводчик японской дипломатической миссии Сугияма был единственным, кто покинул ощетинившийся штыками и винтовками дипгородок, чтобы встретить выступивший в Пекин 28 мая 1900 года интернациональный отряд помощи.
Достоверных данных было крайне мало, и японские дипломаты не знали, что Сеймуру пришлось, подчеркивая мирный характер экспедиции, купить билеты для каждого из 2110 солдат. Не знали они, и что, несмотря на купленные билеты, тяньцзинские машинисты категорически отказались везти отряд в столицу Поднебесной и матросы сводного разноязыкого отряда были вынуждены захватить управление обоими поездами. А главное, они не знали, что уже в нескольких верстах от Тяньцзиня, на мосту через реку Пейхо, ихэтуани разобрали пути и отряд прочно застрял вдалеке от столицы.
Но кое‑что в дипмиссии было известно. Дипломаты уже предполагали, что японцев по политическим соображениям в отряд Сеймура не допустят. Это было обидно, однако ни законов чести, ни приличий не отменяло. Поэтому Сугияма, как владеющий языками, и был послан, чтобы от имени японской дипмиссии встретить и приветствовать бойцов сводного отряда – кто бы они ни были и когда бы ни пришли.
Сторонясь яростно выкрикивающих в сторону миссий все мыслимые оскорбления ихэтуаней, Сугияма нанял рикшу, заплатил деньги вперед и на хорошем китайском языке объяснил, что ему нужен вокзал. Рикша понятливо кивнул и помчал его по узким тенистым улочкам, но затем все‑таки был вынужден вывернуть на центральную дорогу, и его тут же остановили.
Сугияма высунул голову из‑под навеса, сразу же успокоился и полез в сумочку за документами. Дорога – вся – была заполнена солдатами имперской армии, и это означало, что ихэтуаням здесь не место.
– О‑о! Японец?! – прогремело сверху.
– Да, ваше превосходительство, – поклонился Сугияма и протянул офицеру дипломатический паспорт. – Моя фамилия Сугияма, извольте удостовериться.
– А ну, братья, вытаскивай японца!
Коляску мигом перевернули, и Сугияма упал на мостовую. Поднялся, но тут же был снова сбит с ног, а затем его подхватили и, не обращая внимания на протесты, потащили прочь.
– Что, еще одного поймали?! Давай его сюда!
Сугияма непонимающе оглянулся и с ужасом осознал, что густо перемешанная с бойцами в красных повязках солдатня вовсе не намерена соблюдать международные соглашения.
Его бросили на колени, он встал, его снова бросили, и вот тогда раздался этот голос:
– Тихо! Я сейчас показывать буду! И поставьте его на ноги.
Толпа мгновенно угомонилась, и Сугияму подняли с колен. Он поднял голову и увидел крепкого, рыжего, как самый рыжий европеец, офицера лет сорока. Тот неспешно подошел к драгоману, тщательно, напоказ закатал рукава и встал в боевую стойку.
Толпа замерла.
– Я не буду с вами драться, – решительно произнес Сугияма. – Я – дипломат, и драка невозможна ни с каких позиций.
– А от тебя и не требуется драться, – улыбнулся китаец, – от тебя требуется умереть.
Толпа одобрительно загудела.
– Сначала я вырву твое сердце, японец, – мечтательно произнес рыжий, – а затем я его съем.
Сугияма напрягся; он уже видел, что рыжий настроен серьезно, но вставать в стойку для боя он не хотел. Он знал, что потом китайцы обязательно скажут, что он сам напал на офицера.
– А твоя кожа пойдет на пояса моим братьям, – хищно улыбнулся рыжий и обвел толпу взглядом. – Так, братья?!
– Та‑ак… – загудела толпа.
– Вы не смеете нарушать соглашение наших императоров, – все более тревожась, напомнил Сугияма, – вы не сме…

* * *

Рыжий Пу вырвал ему сердце в два приема – так, как и показал ему Учитель. Поднял еще бьющийся кусок мяса над головой, и толпа зашлась от восторга.
– Причастимся, братия… – гнусаво подражая христианским жрецам, пропел Рыжий Пу, вытащил нож и под хохот оценивших шутку бойцов начал делить его на части, – это тебе… это тебе…
А потом они словно сошли с ума, схватились за ножи, разрезали окровавленную одежду драгомана посольства и в считаные минуты располосовали человеческую кожу на пояса, а само тело, разделенное на десятки кусков, с хохотом разбросали по всей улице.

* * *

Кан Ся видел переодетого в офицерскую форму рыжего бандита уже второй раз, как видел и все, что он сделал. Но когда отделенная от тела голова вознеслась над толпой на длинном бамбуковом шесте, Кан Ся заставил себя отвернуться и быстро пошел на запад. Не обращая внимания на хмельную от сладости насилия молодежь, миновал еще несколько кварталов и с облегчением нырнул в прохладную полутьму Западного храма.
– Где я могу увидеть Учителя Чжан Чунфа? – вежливо поинтересовался он у служки.
– Учителя нет в храме.
– Четыре, три, два, сорок девять, – назвал код Кан Ся.
– Идите за мной, – кивнул служка.
Они нырнули за тяжелую портьеру и, беспрерывно сворачивая, прошли длинным узким коридором, а потом служка остановился и с интервалами стукнул несколько раз в одну из множества дверей.
Дверь открылась, и Кан Ся внимательно оглядели двое охранников, но едва он произнес код, как охранники расступились, пропуская визитера внутрь.
– Учитель Чжан Чунфа? – поклонился Кан Ся единственному, кого увидел, – крепкому нестарому человеку лет пятидесяти. – Меня зовут Кан Ся. Я принес бумаги.
– Прошу вас, Кан Ся, присаживайтесь, – жестом указал Учитель на свободное место рядом с собой. – Чаю хотите?
Кан Ся кивнул, присел, куда показали, и замер: прямо на него смотрела точная копия того самого Золотого Дракона с умными нефритовыми глазами, что приходил к нему во сне! А тем временем Учитель неторопливо развернул сверток, вытащил все восемь экземпляров переписанного отчета, внимательно просмотрел один и удовлетворенно кивнул.
– Передайте господину Яо мою благодарность.
– Что? – как очнулся Кан Ся.
– Что вас так заинтересовало? – улыбнулся Учитель.
– Дракон, – показал глазами Кан Ся. – Мне кажется, я его где‑то видел.
Учитель насторожился.
– Не думаю…
– Простите меня, Учитель, – поклонился Кан Ся. – Я ошибся.
– Некоторые ошибки стоят нам всех наших достижений, – внимательно заглянул ему в глаза Чжан Чунфа.
Кан Ся похолодел, секунду колебался и все‑таки решился:
– Простите, Учитель, можно вопрос?
Чжан Чунфа кивнул.
– Магия действует? – глотнув, спросил Кан Ся и, боясь, что его не дослушают, заторопился: – Я видел некитайскую магию. Это опасно?
Учитель мгновенно посерьезнел.
– Ты видел пекинские улицы сегодня?
Кан Ся кивнул.
– Эти улицы очень опасны сегодня, Кан Ся, но их разбудило слово, а прежде слова была мысль. Как по‑твоему, мысль опасна?
Кан Ся удивился и вдруг вспомнил, как давным‑давно вдруг подумал, что надо бы арестовать контрабандный груз, переправляемый через Амур лодочником Бао. Одна‑единственная, почти случайная мысль привела его тогда в камеру смертников, а вот теперь и сюда.
– Мысль очень опасна, Учитель.
– Так вот, Кан Ся, – вздохнув, поставил пустую чашечку на столик Учитель, – магия неопасна; опасна мысль, которая за ней стоит.

* * *

В конце мая Курбан так хорошо освоил дарованную ему богами карту, что его осенила, может быть, самая важная за всю его жизнь мысль. Он вдруг понял, что может обозначить границы своих владений!
Зачем это делать, вопросов не было. Он прекрасно понимал, что высшая справедливость, которую прямо сейчас осуществлял самый честный из всех помощников Эрлик‑хана – Человек‑Вепрь, просто обязана рано или поздно привести к возрождению древнего и славного Тангутского царства. У него даже возникло подозрение, что именно для этого боги и сохраняют жизнь русскому поручику.
А потому каждый вечер он дожидался, когда Семенов уснет, а затем осторожно вытаскивал похищенный из его сумки карандаш и уходил в кладовку или на кухню или просто прикрывался плащом. Разжигал волшебную керосиновую лампу, а затем осторожно доставал и разворачивал карту земли своего божественного предка богатыря Манджушри.
Курбан не умел читать, но каждое название этой карты, хоть раз кем‑нибудь произнесенное вслух, запоминал навсегда. И, собственно, самой важной задачей теперь было точно соотнести каждое такое название с местом на карте.
Это было непросто. Да, офицеры при нем не стеснялись и свободно тыкали пальцами в свои карты, вслух называя и названия мест – и свои намерения относительно них. Кое‑что из названий он запомнил исключительно благодаря тому, что проезжал мимо этих станций и городов. Но – Великая Мать! – сколько же оставалось непознанного!
– Сун‑га‑ри… – по слогам произносил он имя реки и уверенно ставил на ней крестик.
Он, главный и прямой потомок и наследник птицы Гаруды, с легкостью узнавал испорченное китайским сюсюканьем и замаскированное русскими буквами немыслимо древнее тангутское слово «Гун‑Гар» – Господин Гар.
– Ар‑р‑гун‑н… – с удовольствием произносил он имя еще одной реки и кропотливо присоединял к своим владениям еще один кусок. Только глухой не услышал бы в этом названии «Гар‑Гун» – Гар‑Господин.
– Джун‑га‑рия… – повторял он слышанное от офицеров слово и радостно ухмылялся. Выходило так, что и эта огромная, бог весть где находящаяся и неизвестно кем теперь заселенная земля тоже принадлежит ему!
Он двигался сантиметр за сантиметром, река за рекой и город за городом, от Пекина до Аньды, от Ханки до Далай‑Нора, все увеличивая и увеличивая свои владения, пока со всех сторон не уперся в квадратные границы карты. И когда это произошло, его сердце затрепетало, а к глазам подступили слезы.
Все древние предания Курбан знал наизусть, и они однозначно утверждали: поставленная на спину гигантской рыбы и разделенная между духами‑эдженами земля – плоская и квадратная, точь‑в‑точь как эта карта! И это означало только одно: весь срединный – между Небом и Преисподней – мир на самом деле принадлежит лишь ему.

* * *

Убийство драгомана японского посольства Сугиямы словно сорвало предохранитель – не в Пекине, нет. За тысячи и тысячи верст от разрубленного тела японского дипломата, в Британии и Японии, в Германии и России, вовсю скрипели перья десятков шифровальщиков и неудержимо трещали сотни телеграфных аппаратов.
Все до единого министры иностранных дел прекрасно помнили, что Германия ввела свои войска в Китай и захватила бухту по куда как менее значительному поводу – подумаешь, смерть двух миссионеров! И уж тем более все до единого Чрезвычайные и Полномочные посланники отдавали себе отчет в том, что и Россия, и Британия, и Франция ввели свои войска и отхватили каждый свой кусок и вовсе без повода. Так что теперь все они ждали одного: момента, когда потерявшая дипломатического представителя Япония, используя созданный европейцами прецедент, заявит свои неоспоримые права на участие в дележе.
И – господи! – как же они этого не хотели…

* * *

Алексей Михайлович Безобразов уже две недели как не знал ни отдыха, ни сна. Задолго до убийства Сугиямы он уже видел, какие перспективы открывает перед Россией попытка китайских боксеров посчитаться за отнятые порты. Стоило китайцам убить хотя бы десяток российских дипломатов, и вся Маньчжурия – от Амура до Великой Китайской стены и от Халха‑Монголии до Кореи – могла стать российской. Разумеется, интерес представляла и Корея, хотя бы до 38‑й параллели, но по сравнению с маньчжурским золотом меркнул даже корейский лес…
Безобразов обежал всех знакомых петербургских финансистов и банкиров, специально посетил военного министра и Генштаб и, в общем‑то, некоторое понимание нашел. Но, увы, ни в военном министерстве, ни в Генштабе большого желания подготовиться к грядущим масштабным репарациям ценой гибели всего лишь нескольких дипломатов не обнаружил.
– Лично я приложу все усилия, чтобы этого не допустить, – прямо заявил Безобразову военный министр Куропаткин. – Хотя, конечно, если русская миссия погибнет, Китай передачей нам всей Маньчжурии не отделается.
Примерно то же Безобразову сказали и в Генштабе. И только министр иностранных дел граф Муравьев отреагировал на слова Безобразова как‑то странно…
– А как же Господь? – страдальчески посмотрел граф на Безобразова. – Грех ведь…
– О грехе надо было раньше думать, Михаил Николаевич, – жестко парировал Безобразов, – например, когда вы Вильгельму бухту Циндао посоветовали занять или когда сами у Китая, почитай, весь Квантун отхватили… А теперь уже поздно о душе думать, надо капитал наращивать…
– Подите прочь… – слабо махнул рукой Муравьев и прикрыл руками бледное, измученное лицо. – Хватит с меня безобразовщины, сыт я уже всеми вами по горло.
А через пару дней по Санкт‑Петербургу пронесся непонятный слух о том, что министр иностранных дел граф Муравьев покончил с собой. Безобразов тут же попытался выяснить детали, как неожиданно понял, что это уже не имеет решительно никакого смысла, ибо, в отличие от мертвых дипломатов, от мертвого графа не предвиделось ни малейшей пользы.

* * *

Вечером 31 мая 1900 года Рыжий Пу отдал приказание поджигать все иностранные миссии Пекина, а заодно и дома христиан.
– Вперед, братья! – кричал он. – Выкурим белых чертей!
И бойцы шли с фонарями и факелами одной неостановимой массой, оставляя позади себя огонь и разрушение, а христиане сыпались из горящих домов, как тараканы из перевернутой тарелки.
– Смотри! Смотри, как бегут! – хохотал Рыжий Пу. – А ну, поддай им жару!
Быть хозяином на своей земле и над своими людьми – это было действительно прекрасно.

* * *

Чрезвычайный и Полномочный посланник России в Китае Михаил Николаевич Гирс был в ярости. Шел уже седьмой день с начала высадки двухтысячного союзного десанта, а подмоги все не было. Нет, он, конечно же, понимал, что железнодорожные пути разобраны, засевшие на каждой версте ихэтуани вооружены, а дикая, невыносимая жара изматывает, даже если сидеть неподвижно. И все равно: не пройти полторы сотни верст за неделю?!
Более того, Гирс абсолютно точно знал, что только у нас, в Порт‑Артуре, еще неделю назад были готовы к отправке четыре тысячи человек – вдвое больше, чем весь союзный отряд! Вот что бы их не послать на подмогу?! Тем более что Его Величество дозволил это сделать еще 26 мая…
А потом до него дошла новость о требованиях Японии в связи с гибелью переводчика японского посольства Сугиямы, и в глазах у Гирса померкло, а ситуация, напротив, стала ясна как день. Чертовы вояки послали ровно столько войск, сколько нужно, чтобы позволить императорскому дому Цинов завязнуть в конфликте, пусть и рискуя осажденными в Пекине послами.

* * *

Императрице докладывали о положении дел каждый день, и каждый раз ей казалось, что происходит какое‑то немыслимое надувательство.
– Весь ваш народ, все подданные Старой Будды как один человек поднялись для изгнания иноземцев из Поднебесной! – льстиво заверяли сановники.
Однако Цыси требовала показать на карте, где именно иноземцев изгнали, и оказывалось, что заверения не стоили ровным счетом ни‑че‑го. Уже прошла неделя, как отец наследника князь Дуань прямо изъявил волю императорского дома в своем воззвании к народу, а ничего существенного не произошло: ни один порт не взят, русская дорога как стояла, так и стоит… даже ни одно посольство не сгорело!
Нет, кое‑какие успехи имелись. Так, силами войск Поднебесной была успешно разрушена телеграфная связь и полностью прервано почтовое сообщение дипкорпусов; сводный отряд Сеймура прочно застрял далеко от Пекина, а идущий на помощь ему отряд успешно остановили ихэтуани. Но вместо того чтобы испуганно засесть по своим миссиям и не высовывать носа вплоть до прихода подмоги с моря, белые черти буквально играли с огнем!
Как докладывали военные агенты, русские самовольно заложили баррикады, а затем еще и вступили в перестрелку с солдатами Дун Фусяна. Испанский посол лично застрелил ихэтуаня. Два десятка немецких солдат из охраны посольства безо всякого повода напали на храм Неба и перестреляли семерых мирно молящихся китайцев.
Дошло до того, что русские матросы совместно с американцами произвели вылазку в католический храм Наньтан, расположенный в трех верстах от обеих миссий, разбили осаждавший храм отряд патриотов и спасли от народного гнева около трех сотен китайцев‑христиан! И уж верхом наглости виделось ей то, что десятерых захваченных в плен ихэтуаней иноземные матросы еще и сдали китайской полиции.
Императрица впервые за много‑много лет растерялась, она действительно не знала, что теперь делать.

* * *

Кан Ся не был глуп, и когда он столкнулся в дверях западного храма со все тем же рыжим, как огонь, бандитом, ему стало до боли обидно. Понятно же, для кого делался его отчет. Всю жизнь прослуживший закону Кан Ся впервые прямо помог своим извечным врагам – пусть и по приказу.
А потом начались эти погромы, и Кан Ся напряженно смотрел, как ихэтуани жгут чужие дома и храмы и методично, круглые сутки, не останавливаясь ни на час, забрасывают посольства пропитанными нефтью факелами – строго по составленной им инструкции.
Нет, Кан Ся нисколько не жалел длинноносых – многое они и сами заслужили, но однажды даже он не выдержал.
Тот христианский дом хозяева давно покинули, и шедший мимо Кан Ся достаточно равнодушно смотрел, как патриоты потрошат оставленное изменниками имущество, выбирая то, что еще можно подарить или продать. А потом один подошел к собачьей будке и сунул туда факел.
Болезненно кривясь от режущего уши отчаянного собачьего визга, Кан Ся, прихрамывая, подошел к балбесу, вырвал факел из рук и старательно затушил его о землю.
– Ты что делаешь, дед? – возмутился боец.
– Хватит, сынок, – покачал головой Кан Ся. – Через это лучше не переступать, уж поверь мне.
– Эй, парни! – изумленно крикнул боец. – У нас тут христианин нашелся!
Парни лихо вывалились из дома и обложили его полукругом.
– Что, дед, предателей защищаешь?! – подскочил к нему старший и с вызовом толкнул Кан Ся в плечо. – Или ты тоже белым чертям за их поганые деньги продался?!
Кан Ся попытался подобрать нужные, понятные слова и не сумел.

* * *

Пожалуй, он до последнего мгновения не верил, что они нападут. Но они напали, и Кан Ся, преодолевая боль в разорванном пулей бедре и навылет пробитой, толком даже не зажившей груди, уложил их всех до единого. Обошел корчащиеся тела, методично сорвал с них красные наколенники, красные кушаки и красные головные повязки и остро осознал, как многое отделяет его от них. Пожалуй, ему было бы намного легче объясниться с тем рыжим убийцей или даже… с поручиком Семеновым.
– Вы ничего не знаете ни о кунг‑фу, ни об идеях Тай‑Пин, – покачал он головой и потряс в воздухе бесформенной связкой красной материи. – Поэтому никогда не смейте этого надевать. Не заслужили…
Парни смотрели на него страдальческими, непонимающими глазами.

* * *

Когда ежедневный ущерб дороге от действий боксеров достиг критического порога, Витте добился аудиенции у Николая II.
– Более ждать нельзя, Ваше Величество, – прямо сказал он. – Охранная стража не справляется.
– Вы же всегда были противником военных кампаний в Китае, Сергей Юльевич, – мстительно напомнил Николай.
– Верно, – кивнул Витте, – я и сейчас не изменил своим взглядам. Но Министерству финансов проще один раз оплатить доставку войск до Пекина, чем ежедневно восполнять ущерб Русско‑Китайскому банку.
Император сделал неопределенный жест рукой и вдруг поморщился.
– Тут уже одним Пекином не обойтись…
Витте напрягся. Слухи о неизбежности крупномасштабной военной операции в Китае уже бродили в особо информированных кругах Санкт‑Петербурга, но он впервые услышал намек на это из уст самого царя.
– Простите, Ваше Величество, но нам не следует воевать с Китаем. Дорога…
– Оставьте вы вашу дорогу! – нервно отмахнулся Николай. – Тут посерьезнее дела начались! Вы хоть представляете, что будет, если европейцы войдут в Пекин без нас?
Вите представлял.
– Мы не получим контрибуции, – пожал он плечами. – Только и всего.
– Мы не получим Маньчжурии! – в сердцах бросил царь.
Витте похолодел. Нет, ему уже доложили о бурной деятельности Безобразова, уже в который раз пытающегося возродить в Генштабе идею насильственного присоединения богатых маньчжурских земель, но чтобы сам Николай…
– Это капкан, Ваше Величество, – выпалил он. – У европейцев нет под боком соседа с трехсотмиллионным народом, они как придут, так и уйдут, а нам с китайцами жить.
Николай II беспокойно забарабанил пальцами по столу.
– Простите, Ваше Величество, – нахмурившись, продолжил Витте, – но это все больше напоминает мне наши ошибки на Кавказе. Как черкесы говорят, не купи дом, купи соседа. Зачем нам самим создавать себе нового врага? Чтобы вечно кормить военных?
– Все, Сергей Юльевич, хватит! – отрезал царь. – Это уже за пределами вашего ведомства. Благодарю за откровенность.
Витте наклонил голову и стремительно вышел из кабинета.
«Черт! Пропала дорога! – стиснув зубы, думал он. – Все насмарку! Все десять лет трудов!»
Словно мифический царь Мидас, превращавший все, к чему ни прикоснется, в золото, военные все умудрялись превратить в единственный смысл своей жизни – войну. Но – Господи! – как же ему было жаль своей дороги!

* * *

За несколько недель напряженного труда Семенов настолько втянулся в сугубо штатскую по сути работу, что порой ему казалось, что так было, а теперь уже и будет всегда. Даже собственное воинское прошлое стало казаться дурным сном, который никогда уже не повторится. Но в начале июня, прибыв с проверкой в Гирин, поручик неожиданно попал в самую гущу событий.
По улицам города‑арсенала шествовала толпа почти неотличимых один от другого китайцев – с одинаково тщательно выбритыми головами и с одинаково обернутыми вокруг голов черными тугими косичками. Их было так много, что Семенов даже испугался – на секунду, не более. А потом они остановились прямо напротив русского представительства, и началось уже многократно виденное поручиком почти цирковое представление – с разбиванием голым кулаком черепицы и ломанием о головы толстенных досок. И впервые Семенову не было ни смешно, ни любопытно.
– Черепица‑то подпилена… – хмыкнул кто‑то позади поручика, и Семенов оглянулся.
Это был есаул Охранной стражи – крепкий и, по всему видно, матерый мужик.
– Вряд ли, – покачал головой Семенов. – Я когда в Инкоу служил, проверял – целая черепица.
– Не может человек такое голой рукой сотворить, – загудели в поддержку своего есаула казаки. – Кости лопнут.
И, словно услышав недоверие в их голосах, от толпы, как по команде, отделились человек восемь, и один сунул целую черепицу есаулу в руки и что‑то произнес.
– Он хочет, чтобы вы ее подержали, – перевел состоящий при казаках толмач‑китаец.
– Это еще зачем? – хмыкнул есаул, отодвигая черепицу от себя.
Китаец развернулся к толпе и что‑то резко выкрикнул. Те засмеялись.
– Он говорит, господин есаул боится, – перевел толмач.
Есаул набычился, выхватил черепицу и попробовал ее на излом.
– Целая, зараза… – с сожалением констатировал он и повернулся к толмачу, – спроси, чего ему надо.
Толмач продублировал вопрос на китайском и тут же перевел ответ:
– Просто держите. Он покажет, как это делает. Есаул хмыкнул и поднял черепицу повыше, и в следующий миг буквально в долю секунды китаец взлетел на полметра вверх и ударил в черепицу ногой.
Она брызнула осколками, словно гнилая груша.
– Сволочь! – ойкнули рядом. – Мне чуть глаз не выбило!
Боец горделиво улыбнулся, что‑то долго и презрительно говорил, а затем повернулся к русским спиной и неторопливо направился к своим.
– Что он сказал? – выдохнул оторопевший есаул.
– Сказал, что кунг‑фу – искусство, – без промедления перевел толмач.
И тогда поручик, внимательно наблюдавший за всем этим со стороны, повернулся к Курбану:
– Ну‑ка, а теперь ты переведи…
– Наши заклинания делают нас неуязвимыми, – сухо произнес Курбан, – а наш дух – подобным клинку. Поэтому скоро вы все умрете.
– Чего?! – возмутился есаул. – А ну иди сюда, китаеза!
Китаец резко остановился, снова повернулся к есаулу лицом, вытащил из‑за красного кушака широкий нож, задрал рубаху вверх и решительно провел себе лезвием по голому животу.
– Смотри, мы неуязвимы, – перевел Курбан. Есаул растерянно огляделся. Огромная толпа китайцев замерла и напряженно ждала, чем кончится противостояние, и пока русские проигрывали.
– Значит, так, – гневно пыхнул есаул в усы и повернулся к стоящему рядом казаку, – ну‑ка, дай мне свою винтовку.
Казак оторопело отдал оружие, и есаул потряс винтовкой в воздухе.
– А это вы видели, желтопузые?! Кто хочет попробовать?
Толпа молчала.
– Ну?! – выкрикнул на глазах багровеющий есаул и полез в карман. – Я даже деньги на кон поставлю! Тридцать рублей! Чья магия победит русскую винтовку?! Чей дух сильнее пули?! Ну же! Я жду!
Толпа молчала.
– Вот то‑то же, – мстительно выдохнул есаул, – теперь хоть видно, кто чего стоит…
Курбан спокойно и точно перевел каждое слово, дождался, когда толпа тронется с места и пойдет своим путем, и повернулся к печально стоящему рядом Семенову:
– Не бойся, Иван Алексеевич. Их магия тебя не убьет.
– Ты‑то почем знаешь? – тоскливо промолвил тот.
– Пока боги на твоей стороне, китайцы не опасны, – со знанием дела объяснил Курбан.

* * *

Спустя пару часов, едва отметившись в управлении Охранной стражи, серьезно затосковавший поручик отправился в здешний походный храм.
– Пойдешь со мной, – хмуро спросил он Курбана, – чай, ты ведь тоже крест носишь?
– Пойду, – серьезно кивнул шаман. У него как раз закончились запасы смирны, а добыть ее можно было только у русских жрецов.
Они оба ополоснулись в рукомойнике постоялого двора, смывая пот и дорожную пыль, затем вместе прошли почти через весь Гирин, и лишь в низеньком, накрытом тентом походном казачьем храме поручик словно отключился – и от Курбана, и от мира.
Курбан ждал. Внимательно осмотрел прошедшего на свое место толстого, заросшего бородой до глаз попа, жадно вдохнул повеявший от него запах священной смирны, решил, что, скорее всего, поп хранит ее за плотной золотистой занавеской, и… внезапно вылетел из тела. Это всегда происходило с ним вот так, безо всякого предупреждения со стороны богов, и теперь его тело стояло внизу с наполовину прикрытыми глазами, а Курбан витал у самого тента, видя и слыша почти все.
Он опускался чуть ниже прогретой солнцем матерчатой кровли и видел, как поручик и двое казаков крестятся и смиренно бьют поклоны, а поп тем временем красивым и могучим басом выводит свое главное прошение Единосущному Богу:
– …молим тебя о воинской славе и усмирении туземцев…
Затем он поднимался чуть выше колыхающегося на ветру тента и наблюдал, как вдоль по улице так и движется возбужденная черноголовая толпа, хором повторяющая вслед за агитаторами свое собственное прошение Вселенскому Небу‑Императору.
– …во славу предков и изгнание варваров…
И ни те, ни другие и понятия не имели, что на самом деле во всем синем небе властен лишь один бог – первопредок всех тангутов Ульген. Это было так же неоспоримо, как то, что там, глубоко внизу, под священной тангутской землей властен только бывший царь Курбустана, отец всех тангутов и суровый, но справедливый господин для всех остальных – Эрлик‑хан.
И едва Курбан свел все, что пришло ему в голову, вместе, как заметил Вепря. Неожиданно розовый и массивный, он смотрел на шамана круглыми честными глазами, словно говорил: ты все правильно понял, наследник, теперь не мешкай!

* * *

Полковой священник отец Иннокентий весь день был на подъеме и успел многое. Отслужил заутреню, проследил, чтобы матушка задала корма свиньям, затем окрестил и нарек Исайей младенца единственной здешней христианской китайской семьи, затем сходил на построение, провел молебен, сыграл партеечку в штосс…
К обеду, правда, снова началось нашествие китайских «боксеров», и священник был просто вынужден уйти на край города – от греха подальше. Он присел на поросшем жидкой травой взгорке и, успокаивая душу, около часа смотрел, как лихо гарцуют маленькие грязные монголы на таких же маленьких и грязных лошадях. Посокрушался из‑за бесчисленных мух и слепней, а также из‑за полного отсутствия в округе какой‑либо дичи, кроме, пожалуй, сурков да ворон, а потом снова наступило время службы.
И только тогда отец Иннокентий впервые за день по‑настоящему расстроился. Пришедший на службу вместе со штабным офицером толмач – то ли монгол, то ли тунгус – откровенно спал. Стоя! Служба сразу как‑то сбилась, настрой иссяк, и батюшка осторожно, не желая до времени спугнуть, подошел к святотатцу и как бы ненароком ткнул его крепким локтем под дых. Но тот даже не пошевелился. Пришлось дослуживать как есть, при спящем прихожанине.
А уже поздно вечером, когда матушка отправилась к жене есаула Савицкого – поболтать о мирском, – а отец Иннокентий собирался отправляться ужинать чем бог послал, а жена приготовила, брезентовый полог храма затрепетал и сдвинулся в сторону.
– Кто там? – недовольно окликнул визитера отец Иннокентий. – Завтра приходите… Ты?!
Это был тот самый монгол‑засоня. Он молча заволок в походный храм огромный хлопковый мешок и аккуратно запахнул полог.
– С чем пожаловал? – окинул монгола взыскующим взором священник. – И что это ты в храм божий притащил?
Монгол молча поставил мешок, и уже по тому, как внутри задергалось нечто живое, отец Иннокентий понял, что это кабанчик. Может, и не слишком упитанный, но хороший.
– Так, – предупреждающе выставил он руку, – с подарками в храм божий не входить. Это дело мирское; давай‑ка на двор! Там и посмотрим…
Монгол тупо глянул на священника, вытащил из кармана хороший складной нож, взрезал веревку мешка и начал вываливать содержимое.
– Нет‑нет, – возмутился отец Иннокентий, – только не здесь… – и замолк.
На него дикими от ужаса глазами смотрел тот самый главный агитатор, что со вчерашнего дня поднимал мирных аборигенов против русских.
– Бог мой… – обомлел отец Иннокентий. – Постой! Да он же связан!
– Правда, – подтвердил монгол. – Это я его связал.
– Зачем… – пробормотал священник и смолк. Он почему‑то сразу вспомнил, что народ здесь дикий и крещеный монгол запросто мог счесть, что китаец нанес Христовой церкви немыслимое оскорбление. Но, значит, это месть?!
– Та‑ак… – протянул он. – Только не в храме божием… Э‑э‑э… как тебя?
А монгол тем временем уже протащил китайца в центр, усадил и быстро привязал его к деревянной стойке, на которой держался полог походного храма. Быстро и резко крикнул ему что‑то на китайском и развернулся к батюшке.
– Я сказал ему, что он не верит в бога. Как и ты.
«Боксер» отчаянно замычал и задергал головой, а батюшка оторопело моргнул.
– Как это?..
Но монгол словно и не услышал этого вопроса‑возражения.
– А мне нужно, чтобы вы – оба – поверили. Вы должны верить, перед тем как увидите Ульгена.
– Кого‑кого? – не понял отец Иннокентий.
И тогда монгол подошел к нему, ловко подбил под ноги, повалил и стремительно, пока священник не опомнился, связал по рукам и ногам – как барана. Деловито оторвал кусок рясы, сунул матерчатый кляп отцу Иннокентию в рот и пропихнул поглубже рукоятью ножа. Подтащил поближе к китайцу и усадил рядом.
– Вы оба – чужаки на этой земле, – внятно произнес он, – а все чужаки в Тангуте – мои рабы.

* * *

Теперь Курбану приходилось использовать оба языка.
– Вы оба – чужаки на этой земле, а все чужаки в Тангуте – мои рабы, – внятно произнес он сначала на русском, а затем и на китайском, – но сегодня праздник. Поэтому вы станете свободны.
Русский поп и китайский агитатор переглянулись.
– Подождите… – уже волнуясь, произнес Курбан, – сейчас я вам все покажу.
Он осторожно полез за пазуху, вытащил донельзя вытертую, засаленную и покоробленную карту и аккуратно разложил ее прямо на утоптанной земле. Русский и китаец мгновенно уперлись в нее взглядом и – было видно – ничего не поняли.
– Это земля Уч‑Курбустан, или, по‑вашему, Тангут, – все более проникаясь особенной торжественностью момента, произнес он. – Она стоит на рыбе Ульгена, которая бьет хвостом так, что трясутся горы, и принадлежит мне – Владычице и Святой Матери Курбустана.
Пленные кинули изумленный взор на его грудь, затем пониже пояса, переглянулись и почти синхронно моргнули.
– Сегодня я проведу древний обряд освящения моей земли, – с трудом подбирая слова, произнес Курбан. – Благодаря вам.
Китаец протестующе замычал.
– Но сначала вы восславите самых главных богов – Ульгена и Эрлика.
Теперь протестующе замычал священник.
– Я признаю, – торопливо закивал Курбан, – дракон Мармар и Иисус Христос сильные боги, но не они самые главные. Вы должны признать: самый главный в небе – Ульген, а под землей – мой предок Эрлик‑хан.
Священник побледнел.
– Сегодня вы увидите обоих, я думаю, – важно завершил Курбан. – Если признаете их силу, они вам тоже сделают хорошо.
Курбан поднялся, засветил еще не убранные восковые свечи, достал из‑за пазухи китайские ароматные палочки, зажег их от свечей, а затем медленно и торжественно обошел храм кругом, в нос распевая прекрасные тангутские гимны. Затем он произнес несколько самых сильных заклинаний, аккуратно разрезал на почетных гостях Курбустана одежду, принес из колодца воды, с любовью обмыл оба трясущихся от ужаса тела и набил трубку особой бабушкиной смесью.
– Приступим, – улыбнулся он, когда сила неба и земли начала соединяться в нем и превращаться в одно целое – в человека. Достал кремниевый нож, легко располосовал свою руку и обильно обрызгал священную карту священной земли с обеих сторон. – Теперь вы…
Осознавшие, что их приглашают побрататься с картой, агитатор и поп сначала замотали головами, но затем переглянулись и согласились, а когда кровь трех братских народов обильно залила карту, Курбан покачал головой.
– Мы с вами – кровь одного отца, но Матери у нас разные, а значит, мы не родня. Вы свободны. Прощайте.
И тогда пришел Вепрь, и его мощь оказалась так велика, что сначала начали лопаться походные иконы, затем расползлась, будто ее порезали ножом, крепкая ткань полога, а затем и поддерживающий кровлю столб треснул и повалился набок. А обескровленные, переломанные тела выволокли в свинарник и бросили в кормушку возбужденно захрюкавшим сестрам Человека‑Вепря.

* * *

Той же ночью на палаточный городок казаков напали хунгузы. И было их так много, а свистели и улюлюкали они так внушительно, что изнутри, из города, поднялись и китайские боксеры‑ихэтуани. Нет, казаки отбились – как всегда, без потерь, если не считать священника и еще двух штатских, но имущественный ущерб оказался настолько велик, что Семенов подписал местному интенданту все – до последних бог весть где утраченных чертовых кальсон. А затем сунул измученному ночным боем с хунгузами, заляпанному чужой кровью Курбану чемодан и с огромным облегчением отбыл.

* * *

Уже в начале июня 1900 года в Санкт‑Петербурге, да и в других европейских столицах поняли, что спровоцировать китайцев первыми пойти на полномасштабный военный конфликт не удастся.
Да, демонстрации ихэтуаней все больше набирали силу; да, осажденные посольства время от времени были вынуждены бороться с огнем и вступать в перестрелки. Однако извинения за гибель японского переводчика Сугиямы были принесены, и следовало полагать, что подобные, со всеми формальностями, вплоть до поклонов, извинения будут принесены цинским руководством за каждый иноземный труп.
Да, князь Дуань, отец наследника, что‑то такое дерзкое и антииностранное заявил. Но кто такой князь Дуань? Сама‑то правящая императрица Цыси молчит, как молчит и ее, пусть и формальный, соправитель Гуансюй.
Да, застрявший на полпути к Пекину отряд адмирала Сеймура обстреливают на каждой версте, но опять‑таки делают это откровенные бандиты, в то время как правительственные войска от прямых контактов с отрядом Сеймура упорно уклоняются.
Императрица Цыси при ее недалеком кругозоре оказалась весьма прагматичной и последовательной дамой и не давала себя ни поймать на слове, ни уличить в прямом пособничестве бойцам тайных обществ. Десятки и десятки эскадренных броненосцев и канонерок, миноносцев и крейсеров, паровых баркасов и пароходов, нагруженные десантами и боеприпасами, а главное, изнемогающими адмиралами восьми крупнейших колониальных держав мира, так и стояли у последнего, все еще не разделенного между ними куска.
Собственно, в результате этого многодневного стояния и вызрело понимание, что начинать все одно придется первыми. И 3 июня 1900 года на состоявшемся на крейсере «Россия» совещании командиров эскадр был принят совместный ультиматум России, Германии, Франции, Британии, Италии, Австрии и наконец‑то принятой в «клуб белых людей» Японии. Китайскому руководству было прямо предложено без капризов сдать форты морской крепости Дагу с тем, чтобы союзники могли направить свои десанты на выручку осажденных в Пекине посольств.
Коменданту Дагу ультиматум о сдаче фортов повез лейтенант Бахметьев. В Тяньцзинь с решением адмиралов по осажденной боксерами железной дороге поехал мичман Шрамченко. И только генерал‑губернатору Чжили Юй Лу ноту с требованием сдачи укреплений Дагу передал французский консул Дюшейляр. А в 5.30 утра следующего дня после недолгой артиллерийской дуэли и поддержанного англичанами штурма русской роты над ключевым фортом № 4 взвился унтер‑офицерский погон – за неимением лишнего Андреевского флага.
С этой минуты война фактически и началась – во всем Китае.

Часть 3
ВОСХОЖДЕНИЕ ЭРЛИКА

6 июня 1900 года Старая Будда узнала, что Дагу взят, и с ней впервые за 64 года жизни случилась истерика.
Впрочем, уже спустя полчаса она взяла себя в руки, отшвырнула в сторону окровавленную бамбуковую палку для битья евнухов и приказала привести Гуансюя, отыскать вечно шатающегося по питейным заведениям наследника трона и собрать Государственный совет. Выслушала робкие, с многократными заверениями в своей абсолютной глупости и полной рабской покорности предложения и начала диктовать сама.
– С основания нашей династии иностранцы, посещавшие Китай, пользовались в нем хорошим обращением… – задыхаясь от ярости, произнесла она, – и вначале они не выходили из повиновения…
Советники замерли.
– Но, пользуясь снисходительностью Китая, они стали посягать на его территорию, попирать китайский народ и домогаться богатств Китая.
Стало так тихо, что, казалось, звенит сама тишина.
– Каждая уступка Китая увеличивала их наглость, – цедила сквозь стиснутые зубы Цыси. – Они угнетали мирных граждан, оскорбляли богов и святых мужей, вызывая самое горячее негодование в среде населения.
Кто‑то громко икнул. Цыси яростно сверкнула глазами, умолкла, не сдерживая раздражения, с трудом поднялась из сандалового трона и, сопровождаемая ордой перепуганных евнухов, медленно подошла к окну в сад.
– Горячо желая избежать войны, правительство издавало указы, в которых повелевало охранять посольства и щадить обращенных в христианство, – гневно произнесла она, – но этот народ не знает чувства благодарности.
Сановники изготовились выразить свое бесконечное восхищение точностью формулировок, но пока императрица их мнения не спрашивала, а прерывать Старую Будду они не могли ни при каких обстоятельствах.
– Во всех делах, касающихся международных сношений, мы всегда были вежливы по отношению к ним, – яростно и чеканно диктовала Цыси, – между тем как они, называя себя цивилизованными государствами, действовали без всякого уважения к праву, опираясь только на грубую силу.
Императрица повернулась к обомлевшим сановникам.
– Со слезами на глазах мы объявляем о войне. Ибо лучше вступить в борьбу, чем ценою вечного позора все время искать каких‑нибудь средств к сохранению своей жизни.
Гуансюй тихо охнул и, пытаясь удержать ее от столь необдуманного и поспешного решения, поднял руку и привстал.
– Но, тетушка…
– Опустите руку, император! – резко осадила его Цыси. – Не можете править, так хоть мне не мешайте!
Она тяжело вздохнула, прошла к трону и уже со своего законного места завершила:
– Сегодня, когда сотни тысяч патриотов собрались и без нашего призыва, даже дети тащат копья на службу отечеству. Иностранцы опираются на хитрость, мы же возлагаем надежду на небесную справедливость; они опираются на насилие, а мы – на человеколюбие. Поэтому я и знаю: мы сумеем сохранить достоинство нашей великой страны!
Цыси остановилась, оглядела коленопреклоненных сановников и вдруг улыбнулась.
– И подпись: император Гуансюй.

* * *

Получив требование китайской стороны всем иностранцам в 24 часа покинуть Пекин, Чрезвычайный посланник России в Китае Гирс связался с немцами, британцами и французами, и уже через два часа ответное заявление о том, что дипкорпус берет на размышление 48 часов, было готово.
– О чем там думать, Михаил Николаевич?! – донимали Гирса укрывшиеся в посольстве штатские лица. – Уходить надо, пока из города выпускают! Тут скоро такое начнется!
– Не надо так волноваться, господа, – уговаривал штатских Чрезвычайный посланник, – у нас идут постоянные консультации с представителями европейских держав. Если уж уходить, так вместе. Не можем же мы, русские, оказаться самыми трусливыми!
На это штатским ответить было нечем, и они смущались и соглашались, что можно и подождать и что нам, русским, труса праздновать, разумеется, не к лицу.
Однако кто, как не Гирс, понимал: никто никуда и ни за что не уйдет. Потому что выехать из Пекина означает лишить смысла саму военную операцию по спасению посольства. А значит, объявление императрицей Цыси войны ведущим европейским державам останется лишь на бумаге. А значит, не будет ни аннексий, ни контрибуций и все планы Абазы и Безобразова по занятию и бессрочной аренде Маньчжурии просто рухнут.
Гирс вздохнул. Он никогда не был трусом и Георгиевский крест получил не за родственные связи.
Но месть приближенных к Его Величеству господ Абазы и Безобразова будет пострашнее турецких пуль.
– Готовьтесь к обороне, Борис Николаевич, – повернулся он к Евреинову. – А документы – в промасленную бумагу и в колодец.

* * *

Через два дня после объявления войны вышел указ о проведении мобилизации по всему Китаю, прекращении выплаты контрибуции по итогам недавней войны с Японией, запрете продавать иностранным судам уголь и отказе иноземцам в пользовании телеграфом. А еще через день в маленьком храме неподалеку от Пекина состоялось небольшое совещание, которое и предопределило чуть ли не весь ход надвигающейся войны.
– Что решим, братья? – ободряюще посмотрел на сидящих в одном кругу с ним – как равные – подчиненных Голова Дракона. – Говорите, сегодня особый день, сами понимаете… Прошу вас.
Братья почтительно молчали. Шедшие к своим постам в Триаде не один десяток лет, они уже усвоили главное правило – молчать.
– Кончать длинноносых надо, – неожиданно подал голос лишь недавно получивший титул «Сандаловая Палочка» и отвечающий за связи с братскими обществами Рыжий Пу. – Я и с «Красными Кулаками» переговорил, и с «Большими Ножами». Все так считают.
Голова Дракона кинул быстрый, еле заметный взгляд в сторону Управителя.
– Ты уже кончил двоих, – мгновенно отреагировал Управитель, – в Киао‑Чао. Помнишь этих миссионеров? Ты ведь тогда едва с головой не расстался, а мы четыре порта потеряли…
Рыжий Пу смутился, но Голова Дракона поспешил поддержать отважного новичка:
– Нет‑нет! Мы сюда не прошлые промахи пришли вспоминать. Говорите, прошу вас.
– Простите, господин, я хочу сказать, – вздохнув, распрямился отвечающий за финансы Веер Из Белой Бумаги.
Голова Дракона кивнул.
– Слов нет, народ поднять, армию вооружить – это мы можем, – подался вперед Веер. – А если дело правильно поставить, русские ни одного вагона на своей дороге – без уплаты нам – не сдвинут. Но не в этом дело.
– А в чем? – поинтересовался Голова Дракона.
– Нам смысла поддерживать эту маньчжурку Орхидею нет, – прямо сказал Веер, – эта старуха только закрыться нами хочет, а когда все кончится, нас же во всем и обвинит.
Братья, соглашаясь, сдержанно загудели.
– А если ее не поддержать, длинноносые Пекин возьмут! – раскрасневшись, предупредил Рыжий Пу.
– Пусть берут, – отмахнулся Веер. – Сейчас в Пекине, кроме наложниц Гуансюя, взять нечего. Наши братья все подмели…
Братья дружно загоготали.
– Еще кто что скажет? – отсмеявшись вместе с ними, поинтересовался Голова Дракона.
– Я скажу, брат, – поднял руку Красный Посох. – Христиан‑китайцев бить надо.
Настроение мгновенно изменилось. Братья помрачнели и гневно засверкали глазами.
– Пока мы, как народ, едины и одной веры, – продолжил Красный Посох, – пусть длинноносые хоть всю Поднебесную займут, а все одно здесь не удержатся!
Братья, соглашаясь, загудели.
– Избавимся от предателей‑христиан, так и народ объединится. Но для этого нам разрешение маньчжуров не нужно. Христиане давно уже напрашиваются, чтобы мы их железным посохом поучили…
Голова Дракона улыбнулся: все шло как надо. Он и сам уже обдумал главные направления движения ихэтуаней – христиан да иноземцев убивать, армии сторониться, а главное, ждать, когда власть маньчжуров зашатается. А уж кого новым императором сделать, Триада найдет – хоть того же Сунь Ятсена. Ребята из Гонконга давно уже его на самый верх прочат…

* * *

До Харбина Семенов добрался за три дня. Сначала пришлось ждать поезда, затем оказалось, что на путях впереди засели хунгузы, и состав вернулся назад и начал дожидаться казаков Охранной стражи. В общем, хватило впечатлений. А едва он сдал отчет и отоспался, как пришла неожиданная весть: все Приамурье с 9‑го числа на военном положении, а теперь генерал‑губернатор Приморья Гродеков еще и о призыве 12 тысяч запасных объявил.
Надо сказать, харбинцы отнеслись к новости по‑разному.
– Правильно наши делают; один черт, пока Маньчжурия за Китаем, нам этой земли не удержать, – говорили одни. – Чем раньше начнем, тем раньше туземцев усмирим.
– Ничего вы не понимаете, – возражали другие, – тут на десять верст от силы по одному русскому приходится, а китайцев 400 миллионов! Нам бы с ними в мире жить надо.
– Так они же нам войну объявили! И что нам теперь – терпеть?!
– Ну, не шибко они и рвутся с нами воевать… А войну как начали, так и закончат. Бумажная эта война, ненастоящая.
– Стыдитесь, господа, – урезонивал в такие минуты спорщиков Семенов, – наше посольство в Пекине уже вторую неделю оборону держит, китайцы денежную награду за голову каждого иностранца объявили. Так что нет у нас выбора – воевать или не воевать, и не своей волей Гродеков мобилизацию объявляет, на то Его Величество Николай II над нами Богом поставлен.
Как правило, это помогало. Ненадолго. А потом его вызвал сам Гернгросс, и все перевернулось вверх ногами.
– Собирайтесь, поручик. Поедете пароходом в Хабаровск, – прямо сказал начальник всей Охранной стражи. – Дело важное: документы повезете. Пуда четыре.
– Ско‑олько?! – охнул Семенов и покраснел. – Извините, господин полковник. Не сдержался.
– Извиняю, – нервно дернул щекой Гернгросс. – Вопросов, я надеюсь, задавать не станете.
– Никак нет! – вытянулся в струнку поручик. Но внутри у него все кипело.
Отработавший в Азиатской части Главного штаба больше двух лет, он как никто другой знал, что это за симптом – отправка документов такими объемами.
«Господи! – подумал он. – Если опасаются даже за Харбин, что же будет с Порт‑Артуром?!»
Ответа не было.

* * *

Донесения стекались к Цыси со всей страны, но больше всего – из Пекина и столичных предместий.
Первым вступил в дело преданный ей генерал Дун Фусян, сразу же поддержавший ихэтуаней и решительно атаковавший сводный отряд адмирала Сеймура на станции Ланфан. И длинноносые дрогнули. Сеймур откатился вдоль Великого канала назад, а затем, осаждаемый ихэтуанями, прочно застрял в Северном арсенале. Цыси долго ждала известий о полном разгроме Сеймура, однако подоспели русские, которые и помогли адмиралу пусть и с потерями, но отступить туда, откуда он и начал, – в район Тяньцзиня.
Тем временем силами все того же Дун Фусяна начался и штурм посольских баррикад, и, по докладам агентов, с самого первого дня накал сражений был таков, что дошло до штыковых атак. Впрочем, иноземцам это не помогло: китайцы знали, на чьей стороне правда, и вышибли русских и американцев из их миссий, а японских, французских, немецких и австрийских солдат заставили дрогнуть и отступить.
И только ихэтуани обманули ожидания императрицы. Нет, они отважно громили Сеймура и вышедших ему на помощь русских; они продолжали бок о бок с армией убивать христиан и сжигать их дома и храмы. Однако с первых же дней Голова Дракона высокомерно заявил, что делить судьбу с маньчжурской династией и оборонять Пекин Триада не намерена.
Это было тем более досадно, что Цыси знала: они могут исполнить свой патриотический долг; она видела силу их духа и даже сама по семьдесят раз в день читала магические заклинания ихэтуаней, а когда заканчивала, главный евнух склонялся и извещал, что этим только что уничтожен еще один заморский дьявол.
Но – Великое Небо! – насколько же эффективнее шла бы ее борьба, если бы так же поступал каждый житель Поднебесной!

* * *

Конный отряд казаков‑пограничников окружил лодочника Бао прямо возле лодки. Он бросил так и замершую в лодке огромную китайскую семью, кинулся бежать, но его быстро настигли, хлестнули нагайкой промеж лопаток, и он взвыл и покатился по земле. Вскочил и признал, что уже поздно: справа, слева, сзади – повсюду всхрапывали казачьи лошади.
– Ты, наверное, плохо понял, что тебе сказали, Бао, – прогремело сверху, и лодочник поднял глаза.
Над ним возвышался сам начальник заставы.
– Понял, я все понял, Зиновий Феофанович, – стараясь не коверкать трудно произносимое русское имя, начал кланяться Бао.
– Тебе же сказали, – напомнил начальник заставы, – китаез своих не возить!
– Я не вожу, ваше превосходительство, – быстро залопотал Бао и с поклоном протянул две свернутые в несколько раз купюры, – я уже месяц ни один китаеза на левый берег не привез!
– Вообще не возить! – рявкнул начальник заставы так, словно и не видел протянутых лодочником купюр. – Они должны через наши посты сначала пройти! А уж потом – переправляться!
Бао старательно ощерился белозубой улыбкой, но казака это нимало не проняло.
– Еще раз застукаю, пеняй на себя, – строго произнес он и… взял‑таки подношение: – Запомни: «холодной» не отделаешься, лично в Амуре утоплю.
Бао болезненно поморщился и попытался достать рукой обожженное нагайкой место меж лопаток, а начальник заставы повернулся к так и стоящей в лодке огромной китайской семье и указующе ткнул нагайкой.
– На берег. Пройдете через заставу – как положено. И не пытайтесь меня обойти, не выйдет!
А тем же вечером лодочника попыталась вразумить и его жена Цзинь.
– Слушай меня, Бао, сейчас война; нам с русскими ссориться никак нельзя.
– Я не ссорюсь, Цзинь, – возразил Бао, – но они сами сказали: к нам китайцев не вози. Я и не вожу. Я теперь только на правый берег – в Китай – людей вожу.
Цзинь сокрушенно покачала головой и поставила перед ним тарелку с рисовой лапшой.
Нет, Бао ее страхи понимал. Понимал он и русских, но разве можно столько драть за проход через таможню?! Понятно, что люди идут к Бао, и он не собирался упускать такой случай.
С того дня, как губернатор объявил мобилизацию, китайцев на родину возвращалось действительно много. Тысячами бежали они с русских золотых приисков и русских лесоповалов. Китайские купцы закрывали свои склады, лавочники – лавки, жестянщики да сапожники – мастерские. И каждый знал: повезешь нажитое через пограничников да таможню, обдерут как липку – сначала русские, а потом еще и свои. И вернешься ты в Китай голым – как не работал.
Но бывало и похуже. Буквально позавчера Цзинь принесла из Благовещенска тревожную весть: призванные из запаса русские мужики набрали в лавке Юй Сена дешевого контрабандного ханшина, хорошенько напились, а потом его же самого и побили.
Юй Сен побежал жаловаться городовому, но тот вдруг заявил, что их, китайцев, давно отсюда пора гнать поганой метлой, и вообще вел себя так, словно за все эти годы не получил от Юй Сена ни гроша.
Это и тревожило более всего. Бао тоже ведь постоянно «давал в рукав» – и начальнику заставы, и каждому начальнику разъезда, но это не гарантировало ничего. Брать – брали, а жить все одно не давали.

* * *

Когда 16 июня 1900 года Семенов прибыл в штаб Гродекова, там было целое столпотворение важных, солидных господ, а уж страсти кипели вовсю…
– Да что же это такое, Николай Иванович! – возмущался крупный краснолицый мужчина в красивом дорогом костюме. – У меня на приисках уже работать некому! Шесть с половиной тысяч рабочих сбежало! И это не только мне убыток – казна недобирает!
– Делаем, что можем, – успокаивал золотопромышленника генерал‑губернатор, – каждый день людям разъясняем, даже водкой торговать запретили…
Семенов улыбнулся. Еще на пристани он первым делом купил свежих газет и сразу же наткнулся на пространные обращения местной власти к населению. Власть терпеливо объясняла, что‑де живущие на территории империи китайцы нам не враги и находятся под защитой русских законов. Для пресечения слухов были даже проведены обыски в китайских кварталах, и хотя ни оружия, ни подрывной литературы не нашли, китайцев это лишь подстегнуло, и они, как сообщали газеты, буквально хлынули прочь из Приморья и Приамурья.
Семенов уже видел почему. Хабаровск подобно стихии наводнили орды мобилизованных в армию нижних чинов из запасных, и были они большей частью злы и нетрезвы. А вообще, как ни странно, многим сумятица начала приносить немалые выгоды. Контрабандный китайский ханшин, судя по витающему над городом «амбре», продавался повсеместно, а цены билетов на пароходные рейсы до Китая взлетели на треть, и проезд стоил немыслимо дорого – двадцать два рубля с полтиной!
– Что у вас, поручик? – наконец‑то заметил Семенова Гродеков. – И как вы вообще сюда попали?! Кто вас пустил?
Поручик щелкнул каблуками и протянул пакет от Гернгросса.
– Донесение начальника Охранной стражи КВЖД, ваше превосходительство! – звонко отрапортовал он.
Гродеков нетерпеливо вскрыл пакет, пробежал глазами по строчкам.
– С вами груз?
– Так точно, ваше превосходительство!
– И где он?
Семенов посторонился и указал на замершего с двумя увесистыми упаковками в руках Курбана.
– Здесь, ваше превосходительство! Четыре пуда!
– Хватит кричать, – поморщился Гродеков, – у меня и без вашего крика голова пухнет. А груз… груз передайте по описи моему секретарю.
Семенов вскинул руку к козырьку, а едва приготовился негромко выкрикнуть «есть», как генерал‑губернатор прищурился.
– Погодите‑погодите… вы ведь Семенов?
– Так точно…
– Иван Алексеевич?
Семенов кивнул. Его имя определенно было указано в секретном сопроводительном письме, но… интонация у Гродекова была странная…
– Так точно… Иван… Алексеевич… ваше превосходительство… – растерянно пробормотал он и замер.
– Тут на ваше имя приказ пришел, – вздохнул Гродеков. – Из Главного штаба. Ваше прошение о восстановлении в армии удовлетворено.
Поручик растерялся.
– А посему с нынешнего числа вы переводитесь, как и прежде, в 3‑е военно‑статистическое делопроизводство Азиатской части Главного штаба и целиком поступаете в мое распоряжение.
Семенов обмер. Он уже и надеяться перестал.

* * *

Курбан был встревожен. Воля Небес была явной; он видел эти подвижки к окончательному расчету с предателями на каждом шагу, а Вепрь все не появлялся. Шаман даже рискнул и, пока Семенов был на службе, выкурил почти полную трубку особой бабушкиной смеси, но его только вырвало – и все!
А тем временем четкое ощущение, что избранный богами Семенов стремительно приближается к назначенной ему Небом цели, все нарастало. Даже новое назначение поручика в канцелярию главного полководца Орус‑хана говорило об этом. И – Великая Мать! – как же Курбан ждал развязки…

* * *

Последние дни недавно назначенного генерал‑губернатором самой северной, приамурской, провинции Поднебесной Шоу Шаня не оставляло ощущение, что все движется к финалу.
Собственно, все шло, как и должно. Шоу Шаня прекрасно информировали пекинские друзья, и он знал достаточно, чтобы видеть всю подноготную событий. Он знал об отправленной из Пекина в Петербург телеграмме с уверениями в стремлении защитить иностранцев и подавить восстание – в самый разгар осады посольского квартала.
Он знал об изданном от имени Гуансюя указе, в котором Цыси вдруг заявляла, что иностранные войска введены в Китай с ее разрешения, но иноземцы тут же начали грабить и убивать, чем и спровоцировали ответный народный гнев.
Он знал и о полном напоминании о 200‑летней дружбе в письме Гуансюя Николаю II, и о вышедшем в тот же день декрете, убеждавшем генерал‑губернаторов слиться в едином порыве, дабы внушить страх чересчур заносчивым нациям.
Это было правильно, и он сам делал то же самое. Едва узнав о начавшейся в России мобилизации, Шоу Шань послал Гродекову пространное письмо с просьбой не обострять и без того сложную обстановку. И он почти не удивился, когда Гродеков ответил резким, почти хамским письмом, в котором фактически предложил китайскому коллеге сидеть у себя в Айгуне смирно и не мешать планам великого северного соседа.
Но вот как раз этого Шоу Шань позволить себе не мог. Он уже знал, что русские войска будут введены в Маньчжурию и они настолько превосходят все, что мог противопоставить им Китай, что сопротивление в самом прямом смысле бесполезно. И все‑таки одно уязвимое место у русских было – Харбин.
Опытный администратор и просто неглупый человек, Шоу Шань знал: стоит занять Харбин, и военные грузы русских застрянут на полпути к цели, захваченный ими Порт‑Артур станет как никогда уязвим, а у Китая появится шанс. И вот этот шанс следовало использовать.

* * *

Когда треск выстрелов слился в один беспрерывный гром, Чрезвычайный и Полномочный посланник Гирс махнул рукой:
– Примкнуть штыки! Сейчас повалят!
Залегшие у вершины баррикады, почти невидимые в дыму матросы быстро защелкали штыками, примыкая их к карабинам и готовясь к контратаке. А потом вдруг выстрелы стихли, на той стороне раздался вой, и китайские солдаты пошли на штурм.
– Пошли, ребята! – приподнялся Гирс. – За царя! За Родину! За веру! Впере‑од!
Матросы взревели, поднялись во весь рост и посыпались с кирпичной баррикады вниз – навстречу врагу.
Они столкнулись, как сталкиваются на полном ходу два железнодорожных состава, – круша, сметая и прихотливо выворачивая и разбрасывая в стороны вражеские ряды. Гирс вскочил и приложил бинокль к глазам.
– Черт! А это еще кто?!
В самой гуще, в самой свалке, с крестом в руках стоял священник. Серый от пыли и грязи, с черным от копоти лицом, он что‑то говорил и говорил, а потом вдруг заплакал и начал крестить всех – и русских, и китайцев.
– Норвежец, – напряженно произнесли сзади, и Гире резко обернулся.
– Это норвежский миссионер, – повторил Евреинов, – у него два дня назад что‑то с головой случилось. Сначала плакал, а потом ушел. Так и бродит.
– Этого нам еще не хватало… – пробормотал Гирс, но спохватился и замахал руками. – Давай, ребята! Круши косоглазых!
Матросы взревели и усилили напор, а Гирс опять обернулся.
– У нас хоть водка осталась?
Евреинов печально покачал головой.
– Спирт выдавать придется.
– Спирта Корсаков не даст, – возразил Гирс, – у него и так морфий кончился, только спиртом раненых и потчует, чтобы не кричали…
И тут китайцы дрогнули. Черт его знает, в какое мгновение это произошло, но переменилось все и сразу, и Гирс крякнул, сунул Евреинову свой бинокль и лихо скатился на заду с баррикады.
– Куда вы, Михаил Николаевич?! – тревожно окликнул посланника Евреинов.
– За ханшином! Тут недалеко лавка китайская есть; авось на штыках прорвемся!

* * *

Кан Ся не без труда уклонился от направленного ему в грудь русского штыка и прижался к стене. Русские наступали, а потом с баррикады на заду скатился офицер, и матросы вообще озверели.
«Опасна мысль… – как заклинание, повторял и повторял Кан Ся услышанное от Учителя Чжан Чунфа. – Но разве они о чем‑то думают?»
Добрую неделю подряд он заглядывал в глаза и тех и других, а ни одной мысли в них так и не прочел. Китайцы‑христиане просто боялись; солдаты генерала Дун Фусяна были исполнены злобы и надежды уцелеть. Русские матросы источали нетрезвый гнев, и только мысль, которая руководит этими столь разными людьми, так и оставалась неуловимой. Дав еле заметный толчок гигантскому водовороту событий, исходная идея, от которой все и началось, вдруг исчезла, будто ее никогда и не существовало.
Кан Ся посторонился, и мимо с воплями промчались побросавшие оружие и теперь просто спасающие свои жизни китайские солдаты, а за ними – жаждущие крови, дышащие яростью и перегаром матросы.
Кан Ся хмыкнул и неторопливо тронулся вслед исчезнувшим в дыму бойцам. Да, наверное, в основе этой войны лежат мысли императрицы Цыси о вечном сохранении своей личной власти. Есть там и мысли иноземных сановников о приобретении новых земель и портов. Но разве разожжешь этим войну? Разве откликнется хоть кто‑нибудь на подобный призыв?
– Михаил Николаевич! Ханшин! Я нашел!
Кан Ся прищурился. Сквозь дым просвечивала фигура матроса с бутылкой, но выглядела она одинокой и несчастной.
– Брось его к черту, Гниненко! – отозвались из дымного марева. – Давай быстрее сюда! Тут поинтереснее…
Наверное, еще глубже упрятана и еще сильнее действует мысль о собственном национальном превосходстве. Варвары думают, что они самые сильные; китайцы – что они самые важные… Но и все! Заставить обычного человека из толпы отдать за это свою бесценную лично для него жизнь? Кан Ся саркастически хмыкнул: нет, не получится.
– Раз‑два‑а‑а… Взя‑али!
Кан Ся заглянул за угол. Матросы под руководством все того же офицера с крестом на груди дружно взяли на плечи узкую, но увесистую медную пушку – из тех, что выставляют лавочники в своих витринах… для красоты.
– Она же старая, Михаил Николаевич! Разорвет ее к черту! Давайте лучше ханшина наберем!
– Отставить, Гниненко! – осадил пораженца офицер. – Тебе лишь бы ханшин жрать!
«Мысль не может быть опасна, – понял Кан Ся, – мысль – это всего лишь инструмент, вот как эта пушка, но что тогда движет миром? Кто решает, что пушку пора зарядить?»
И тогда он увидел священника. Черный от копоти и брызг застарелой крови, отчаянно вращающий белками безумных глаз, он подошел к Кан Ся и перекрестил его огромным серебряным крестом,
– Не надо, отец, – отвел его руку Кан Ся, – я не верю в святой дух.
Воспитанный в классических традициях китайской философии, Кан Ся и впрямь не нуждался ни в Боге‑Отце, ни в Боге‑Сыне, ни даже в Святом Духе.
«А что, если я не прав? – с неожиданно прорвавшейся горечью подумал он. – И миром управляет не мысль, но дух?»
Это означало, что жизнь имеет право быть неразумной и двигаться лишь прихотью неразмышляющего духа. Но если так, цена ошибки во всех его рассудочных оценках становилась немыслимо высокой.
Священник пробормотал что‑то невнятное – не на русском, не на китайском – и вдруг притронулся к нему ладонью. Там, где сердце. И вот тогда Кан Ся проняло, и на миг – не более, на какую‑то ничтожную долю секунды он позволил себе поверить, что Дух – пусть и почти безумный в своем своеволии, но от этого ничуть не менее могущественный – возможен.
«Великое Небо! – охнул он. – А что же мне тогда делать?» И сразу же вспомнил Золотого Дракона.

* * *

До особого распоряжения Семенова поставили помогать разбирать донесения, и он был совершенно потрясен масштабами происходящего.
Генерал‑губернатора держали в курсе всех событий. Уже 23 июня из десятков мест ему доложили о том, что армия присоединилась к действиям бунтарей‑ихэтуаней; 25‑го известили о высадке небольшого японского десанта в Инкоу, а уж о ходе эвакуации работников КВЖД в Порт‑Артур и Харбин, а оттуда – в Японию, Владивосток и Хабаровск генерала извещали каждый час.
«Ваше превосходительство, – докладывали ему с западной ветки, – обоз 4‑го участка со станции Хинган, инженер Н. П. Бочаров, в составе 865 подвод, в том числе 56 подвод с серебром, 3 тысячи служащих с семьями и сопровождение Охранной стражи успешно эвакуированы. Потери: разграблен казенный обоз с мукой, убиты 11 конюхов и повариха».
«Поход Стесселя напоминает собою поход Аттилы, – читал Семенов приостановленное военной цензурой письмо лейтенанта Вырубова из Тяньцзиня, – на пути все истребляется начисто, что остается, вырезают японцы. Как это ни печально, но опыт первых дней войны показал, что иначе невозможно: пробовали щадить и получали в тыл залпы. Вообще китайцы ведут себя не как люди, а как звери и не обладают никакими нравственными качествами».
Таких документов были десятки и десятки, и Семенов быстро и аккуратно разбирал их, формировал по разделам и подавал начальнику канцелярии на ознакомление или на подпись Гродекову, а затем что‑то подшивал, а что‑то передавал для исполнения в соответствующие делопроизводства.
А потом его снова отправили к Гродекову.
Когда Семенов зашел в кабинет, генерал‑губернатор диктовал секретарю шифрограмму:
– Верное обеспечение нашего положения в Маньчжурии может быть достигнуто только немедленным движением отряда наших войск в Маньчжурию для прочного занятия Харбина и вообще среднего течения Сунгари…
– Ваше превос…
– Тише‑тише, поручик. Садитесь… – хмуро указал рукой на стул генерал, жестом отправил секретаря прочь и пододвинул через стол папку. – Ознакомьтесь.
Семенов открыл папку и быстро и внимательно просмотрел короткий текст: «По сведениям из китайских деревень Зазейского района, маньчжуры в возрасте от 16 до 40 лет собираются в Айгун на службу».
– Ознакомились?
– Так точно, ваше превосходительство, – кивнул Семенов.
– Поедете на место и разберетесь. Результаты доложить.
Семенов встал и щелкнул каблуками.
– И еще… – остановил его Гродеков. – Когда выполните, оставайтесь на месте, в Благовещенске, и ждите дальнейших указаний. Вам понятно?
В груди у Семенова ухнуло – в Благовещенске что‑то определенно назревало.
– Так точно, ваше превосходительство! – вытянулся он.

* * *

Они отправились в Благовещенск первым же пароходом, а едва сошли на дощатый помост пристани, Курбану стало ясно, почему Вепрь не приходит, – на помосте, в клетке из толстых металлических прутьев, окруженный толпой зевак, метался огромный желто‑красный тигр.
– Ого! – восхитился Семенов. – Откуда такая красота?
– Китайцы‑охотники отловили, ваше благородие, – горделиво отозвался сопровождающий. – В Санкт‑Петербург повезем, их величествам в подарок.
Сердце Курбана екнуло и почти остановилось. А тем же вечером, когда поручик с бутылкой хорошей хабаровской водки ушел в караулку к Зиновию Феофановичу, шаман отошел на полтысячи шагов и начал судорожно набивать трубку особой бабушкиной смесью. Последний, четвертый, слуга Эрликхана уже явил свое лицо, и это означало, что развязка близка.
Тигр явился почти сразу, едва Курбан затянулся, и был он велик и сумрачен, словно торчащая из снега скала.
– Скажи мне… – взмокнув от напряжения и страха, все‑таки отважился спросить Курбан, – что меня ждет? Скажи мне… что написано у тебя в Книге Судеб…
Тигр несуетно, по‑хозяйски зевнул, и Великая книга немедленно появилась перед Курбаном и сама раскрылась на нужной странице. Курбан склонился над ней и растерянно моргнул: страницы были пусты.
– Тебя нет в Книге Судеб, – пророкотал четвертый помощник владыки преисподней. – Не ищи…
– Но как же… – не понял Курбан. – Я ведь единственная наследница пресветлой Гурбельджин!
– В Книге записаны только судьбы, – пророкотал Тигр. – А у тебя нет судьбы. Следуй за орусбажи.
Курбан тяжело задумался, а когда признал, что так ничего и не понял, оказалось, что уже утро. Он вскочил, пошатываясь, вернулся в караулку и сразу же наткнулся на Семенова.
– Ну и где тебя черти носят? – весело крикнул поручик. – Небось у туземки местной пригрелся? А нам работать пора – лошадей Феофаныч, слава богу, дал.
Курбан стоял и непонимающе моргал. По всем сказаниям, в аду Тигр завершал сделанное тремя предыдущими помощниками Эрлика и занимался одним – точной записью судьбы каждого человека. И, как мог предположить Курбан, сюда, в срединный мир, он пришел, чтобы еще при жизни переписать имена предателей, подлежащих каре.
Но это были предположения. А совершенно точно он знал только три веши: своей судьбы у него нет, ему следует идти за Семеновым, и то, что развязка на пороге. Ни с картой великого Курбустана, ни с ним самим, как с последним и единственным владыкой этой земли, слова Тигра не вязались. Никак.

* * *

Семенов ездил по Зазейской области три дня, но листовки – с иероглифами с одной стороны и расплывшимся, плохо пропечатанным драконом с другой, – давшие повод для донесения военной разведки, обнаружил сразу. По‑доброму поговорил через Курбана с местными крестьянами и успокоился.
– Люди в Айгунь уходят, это так, – охотно подтверждали одни, – но в армию идти никто не хочет. Денег платят мало, ружье и красивую новую одежду не дают; говорят, все сам себе купи, а откуда у простого манзы деньги?
– Вы, ваше превосходительство, лучше скажите, что нас ждет здесь? – кидались расспрашивать другие. – Нам господин урядник сказал – китайцам на левом берегу Амура не место, а Гродеков в газете написал, что китайцы русским не враги. Кому верить?
– Приходили к нам в деревню вербовщики с той стороны, – честно признавались третьи, – их побили и назад отправили. Манзе война не надо; манзе «чи фан» – кушать рис надо.
А потом он вернулся в Благовещенск и узнал, что началась война.

* * *

Город был наполнен суетой, кругом слышался мат. Младшие офицеры собирали рассыпавшихся по всему Благовещенску пьяных призывников. У городской управы толклись местные великие умы, жарко обсуждающие приказ Гродекова о вводе войск в Маньчжурию и ответный ультиматум китайского губернатора Шоу Шаня. Но, в общем, никто ничего не понимал. А потом призывников собрали, построили, посадили на пароход и отправили вниз по Амуру – в Хабаровск.
И вот тогда стало по‑настоящему страшно. Вмиг опустевший город, мусор, дерьмо да пустые бутылки у каждого дерева. Кто‑то еще пытался выглядеть самым умным и доказывал, что солдатиков отправили к Хабаровску для того, чтобы затем уже по Сунгари перевезти в Харбин – сердце всей Маньчжурии, но особого интереса эти пустые разговоры не вызывали. Город будто впал в тяжелый летаргический сон.
И только поручик Семенов словно отключился от этой мертвящей сердце тишины, потому что едва пароход ушел, его вызвали в управу и под три росписи выдали шифрограмму от Гродекова: «ГН СЕМЕНОВ ЗПТ ОСОБЫЙ ИНТЕРЕС ШТАБА ПРЕДСТАВЛЯЮТ АРХИВЫ КИТАЙСКИХ ГОРОДОВ АЙГУНЬ ЗПТ МЕРГЕН ЗПТ ЦИЦИКАР ТЧК ПРИКАЗЫВАЮ СОЕДИНИТЬСЯ БЛИЖАЙШИМ ОТРЯДОМ ВЫХОДА МАНЬЧЖУРИЮ ЗПТ ОБЕСПЕЧИТЬ СОХРАННОСТЬ И ДОСТАВКУ АРХИВОВ РОССИЮ ТЧК ГРОДЕКОВ».
Семенов непонимающе мотнул головой и повернулся к военному коменданту.
– Иван Алексеевич, извольте получить полномочия, – кивнул тот и протянул плотный лист гербовой бумаги, перо и журнал для росписи, – распишитесь вот здесь и вот здесь.
Поручик поднес лист к глазам и обомлел – этот документ давал ему права практически на все, вплоть до вмешательства в ход боевых действий, если это поможет сохранить и вывезти в Россию китайские военные и гражданские архивы.
– Да‑да, Иван Алексеевич, – понимающе усмехнулся комендант, – на моей памяти вы лишь второй, кто такую бумагу получает. Серьезное дело завернулось – серьезнее некуда…

* * *

Тем же вечером Курбан получил от Тигра первый приказ и вышел к берегу Амур‑Эджен. Долго ходил, выбирая подходящее, не загаженное нижними чинами место, около часа готовился, а затем вытащил подобранную в деревне листовку, пользуясь необъяснимым равнодушием Тигра к человеческой крови, принес в жертву самого обычного сурка и опустил залитый кровью листок в прозрачную воду. Проводил его взглядом, а когда отпечатанный на плохой бумаге дракон Мармар ушел в глубину, впервые за много‑много дней ощутил страх – словно заглянул в бездну.

* * *

Когда Кан Ся нарисовал – углем на стене – своего первого дракона, у него было такое чувство, словно он заглянул в бездну.
Ему не приходилось упражняться в каллиграфии еще с академии, и дракон выглядел довольно убого, но – только снаружи, ибо внутри у Кан Ся полыхал огонь.
Кан Ся никогда бы не подумал, что способен на такие чувства, но теперь, когда он разрешил себе поверить, чувства пришли. Словно мужчина, впервые познавший женщину, и словно солдат, впервые убивший врага, впервые поверивший в Дух Кан Ся был на седьмом небе. Только теперь, на старости лет, он осознал, какая сила может быть заключена в знаке, символе и самом простом рисунке. И теперь он целыми днями ходил по Пекину, рисуя на стенах одинаковых драконов – все более и более похожих на того, которого видел во сне.
– Что, дед, делать больше нечего?! – кричали ему солдаты, выведенные на рытье рва снаружи пекинской стены.
– А ну пошел отсюда, дикарь! – орали ему из укрытий иноземцы, едва он начинал покрывать стены посольств бесчисленными китайскими драконами.
– Правильно, – подбадривали ихэтуани, – здоровый народ – единый народ; кто не с нами, тот против нас. Рисуй и дальше наших драконов, дед.
Это было странно, но Кан Ся впервые чувствовал себя счастливым, так, словно эти рисованные драконы могли непостижимым образом спасти всю его страну.

* * *

4 июля 1900 года было необычно тихо, что крайне удивило вымотанных многосуточной осадой людей, укрывшихся в русском посольстве. Еще больше они удивились, когда часовые доложили, что у ворот посольства стоит целая процессия каких‑то важных китайцев. Стараясь не хрустеть битым кирпичом, Гирс поднялся на баррикаду и осторожно выглянул. Действительно, у ворот стоял рослый китаец из имперской канцелярии, повозка и несколько человек то ли охраны, то ли просто сопровождающих.
– Что надо?! – крикнул Гирс.
Китаец поискал глазами, обнаружил Гирса и натужно улыбнулся.
– Подарки Ее Величества привез, ваше превосходительство!
– Чего‑о? Какие подарки? – озадаченно спросил Гирс и повернулся к Евреинову. – Вы что‑нибудь понимаете?
Тот недоуменно пожал плечами.
– Может, военная хитрость, Михаил Николаевич? Откроем, а нас перестреляют…
Гирс хмыкнул и стремительно съехал с баррикады. Прошел к посту и лично отодвинул засов.
– Что за подарки? Я что‑то ничего не понимаю.
– Арбузы, ваше превосходительство, – улыбнулся китаец. – Их Величество Лучезарная и Милостивая Цыси послала русским братьям арбузы…
Гирс сглотнул. Когда продукты стали кончаться, они сделали несколько успешных вылазок за провизией, однако с едой было неважно, и если бы не Бектемиров… Несколько дней кряду матрос‑татарин доказывал остальным, что мясо лошадей и мулов абсолютно съедобно, а потом просто махнул рукой на упрямцев да сам же все и приготовил!
Гирс, пожалуй, на всю жизнь запомнит, как впервые попробовал кобылятину. Сначала он съел рис, потом подобрал куском лепешки соус, добавленный вопреки яростному сопротивлению Бектемирова, почему‑то свято убежденного, что конине соус не нужен, и уж затем осторожно… одними зубами… взял кусок мяса. Изо всех сил стараясь не прикоснуться к нему языком, глотнул… и понял, что вкус – просто сказочный!
Пожалуй, именно в это мгновение Гирс целиком осознал, как же устал он от несвежей ветчины, которую осажденные уже начали варить в шампанском – лишь бы не так воняла. А что до конины… так она оказалась не только вкусным, но и на удивление полезным продуктом. В миссии мгновенно прекратились желудочные расстройства, и даже по ошибке принявший немыслимую дозу стрихнина матросик, почуяв запах конского бульона, начал проявлять интерес к жизни, а затем – совершенно неожиданно для доктора Корсакова и вопреки всем медицинским справочникам – вдруг стал поправляться.
– Арбузы, говоришь, – вернулся в настоящее Гирс, – ну что ж, проходите.
Добрый час посланник императрицы интересовался настроением и здоровьем членов миссии, несколько раз фальшиво заверил, что императрица и понятия не имела, что послы испытывают хоть какие‑нибудь бытовые неудобства, и в конце концов сказал главное:
– Ее Величество объявила перемирие и предлагает и вам последовать ее примеру.
– Что – и посыльных из Пекина выпускать будут? – мгновенно сориентировался Гирс.
Явно подготовленный к этому вопросу заранее китаец сразу же кивнул:
– Конечно, ваше превосходительство…
Гирс задумался. Связь с эскадрами была главной головной болью посольства. Ихэтуани расставили у городских ворот стражу, которая немедленно убивала всех до единого посыльных. Дошло до того, что главный финансист миссии Покотилов выделил 14 тысяч рублей серебром тому, кто сумеет отвезти письмо в эскадру и вернуться с ответом. И охотники нашлись, а вот не вернулся ни один. Теперь посыльных как бы обещали пропускать.
«Что‑то здесь не так… – подумал Гирс. – Хитрит императрица, ох хитрит!»
И только на следующий день, когда тщательно проверенные врачом миссии на собаке арбузы были аккуратно разрезаны, поровну разделены между всеми защитниками миссии и стремительно съедены, Гирс узнал главную, принесенную чудом прорвавшимся японским посыльным новость и понял, отчего так покладиста императрица: союзный отряд взломал оборону у Лу‑Тайского канала и теперь стремительно приближался к Пекину!

* * *

Первыми нанесли удар по Китаю забайкальские казаки, в течение суток безо всякого приказа вырезавшие все китайские пограничные посты за Аргунем. Затем 1 июля 1900 года русские войска вошли в Китай еще с двух направлений – от Хабаровска на Сунгари и от Владивостока на Муданьцзян. И в тот же день война докатилась и до Благовещенска.
Первыми начали китайцы. В 10 утра они вероломно обстреляли пароход «Михаил», тащивший за собой в Благовещенск пять барж с артиллерийским грузом. Начальник охраны груза штабс‑капитан Кривцов отправился в Айгунь для переговоров, но был арестован и отправлен обратно на левый берег.
В полдень к «Михаилу» подошел пароход «Селенга», и русские пароходы с боем, но прорвались в Благовещенск. И тем же вечером из Благовещенска в сторону Айгуня был отправлен отряд, вскоре поддержанный десантом с обоих пароходов.
Памятуя о задании, поручик Семенов добрался до прибывшего с войсками военного губернатора Амурской области Грибского и был к участию в операции допущен. Но вот высадиться на правый берег ему долго не удавалось. Поначалу артиллерия обеих сторон вела долгую и малоэффективную дуэль, затем китайцы с тем же мизерным эффектом начали обстреливать Благовещенск. Дело затягивалось. И вот тогда Семенов снова отправился к Грибскому.
– Ваше превосходительство, мне нужно на тот берег.
– Зачем? – поднял брови военный губернатор.
– Боюсь, пока мы здесь на полпути в Маньчжурию торчим, китайцы могут архивы из Айгуня вывезти.
Грибский нахмурился и кивнул:
– Могут.
– Дозвольте мне с малым отрядом на тот берег тайно высадиться, – попросил Семенов. – Я в тамошних местах бывал, местность знаю, и если китайцы что повезут, по меньшей мере буду знать куда.
– Как хотите, поручик. Все полномочия у вас есть, – развел руками губернатор, – и людей я вам дам. Но учтите, если ваш отряд перестреляют, гибель подчиненных будет лишь на вашей совести.
Семенов невесело улыбнулся. Это он и сам понимал.

* * *

Лодочника Бао обстреляли, едва он вернулся с правой стороны и принялся привязывать лодку. Бао бросил веревку, метнулся в кусты шиповника, на четвереньках продрался через высохшие колючие заросли и, понимая, что на берегу его все равно поймают, тихо‑тихо вошел в воду. Преодолевая озноб, нырнул, ушел поглубже и, спугнув стаю мелких рыбешек, поплыл вниз по течению.
Вчера Зиновий Феофанович предупредил его в самый последний раз. Однако из‑за начавшейся артиллерийской дуэли флота с Айгунем и работа таможни и погранслужбы намертво встала, и рвущиеся домой китайцы стали давать за перевоз так много, что Бао не выдержал.
За четверо суток он заработал столько же, сколько за весь минувший год. Серебро, опий, краденное с приисков золото – соотечественники отдавали все, лишь бы оказаться там, где нет и не может быть пьяных от ханшина и вседозволенности призывников. Даже Цзинь, увидев, сколько он принес в первые же сутки перестрелок, потрясенно прикрыла рот рукой и сама вызвалась подменять его по ночам, пока их «маленький император» пятилетний Ван спит.
– И ты хоть немного отоспишься, – сказала она. – Нельзя столько работать, даже если ты – китаец.
Так и пошло: от полуночи до рассвета караваном из связанных вместе лодок управляла Цзинь, а с утра и до заката – Бао.
Бао вынырнул из холодной воды, секунду прислушивался, понял, что этот странный звук над рекой – треск прорубаемых топором днищ его лодок, набрал воздуха и снова ушел под воду.
А вчера они впервые поссорились, едва Бао подсчитал ночную выручку.
– Почему так мало?
– Нельзя столько с людей брать, Бао, – покачала Цзинь головой. – Ты же не таможенник, чтобы голыми их на тот берег отправлять!
Бао вынырнул и, отплевываясь, поплыл к берегу. «Надо уходить… – внезапно понял он, – Зиновий мне теперь жизни не даст…»

* * *

Едва «отряд» Семенова – он сам, Курбан и четыре казака – осмотрелся на правом берегу, стало предельно ясно, что это – ненужная, изначально бессмысленная авантюра.
– Нельзя нам к дороге выходить, Иван Алексеевич, – проронил один из казаков, – нам вообще отсюда трогаться нельзя.
Семенов проводил взглядом мчащийся на подмогу айгуньцам конный китайский отряд и снова спрятался в ивняке.
– Твоя правда: их тут как блох.
– Мне можно, – внезапно подал голос Курбан. – Я местный и на китайском знаю.
Казаки переглянулись, а Семенов заинтересованно хмыкнул и вытащил карту.
– Смотри. К этому перекрестку выйти сумеешь?
Курбан присмотрелся.
– Сумею.
– Тогда вперед, – решительно распорядился поручик и кинулся доставать бумагу. – И слушай задачу: мне нужно знать, идут ли обозы из Айгуня. Какие обозы, есть ли при них охрана, куда отправились.
– Бумаги не надо, – отодвинул от себя Курбан протянутый поручиком белый листок. – Я все узелками запишу. Никто не разгадает.
Поручик восхищенно хмыкнул. Он и мечтать не мог, что все так здорово получится.

* * *

Первым делом, выбравшись на берег, Бао подкрался к месту, в котором оставил лодки, но на полпути замер и принюхался: в воздухе отчетливо витал запах хорошего английского опия. Он огляделся по сторонам, прокрался еще несколько шагов и чуть не застонал: судя по спрятанным в овраге лошадям,
часть казачьего разъезда осталась в засаде – караулить его.
«Надо в город бежать! – понял он. – Иначе убьют!»

* * *

Когда Курбан добрался до своей землянки и приоткрыл крышку, оттуда пошел такой дух, что он едва не потерял сознания. По недомыслию оставленные им травы и кожаные принадлежности отсырели и заплесневели. Он сдвинул крышку до конца и лишь спустя долгих два или даже три часа рискнул спуститься вниз. Нашел жирник, попробовал разжечь фитиль и понял, что жир окончательно разложился.
И тогда он просто прошел в центр землянки, на ощупь отыскал подвешенный к потолочной балке кожаный мешок с останками царственной Курб‑Эджен, вжался в него лицом и неожиданно заплакал. Без малого три года он ходил и ездил по всей Маньчжурии, а родина так и осталась здесь – у праха его доброй и мудрой бабушки.
– Я обязательно выполню твою волю, бабушка! – всхлипывая, поклялся он. – Я найду свою судьбу!
И едва он произнес последнее слово, как в голове помутилось и Курбан тяжело осел на землю.
– У тебя нет своей судьбы… – пророкотал над ним голос Тигра. – У тебя есть только то, что мы тебе назначим…
Курбан поднял испуганный взгляд вверх, и дыхание мигом перехватило.
– Великая Мать… – пробормотал он. – Не может быть!
Они стояли перед ним все четверо: Бык с Зеркалом Правды в могучих руках, Звездная Обезьяна с Весами, Пречестный Вепрь со Счетами и Тигр с Книгой Судеб.

* * *

Цзинь поняла все с полуслова, и пока Бао закапывал нажитое добро, быстро одела хныкающего спросонья «маленького императора» Вана, с женской предусмотрительностью собрала узелок с лепешками и рисом, еще один – с теплыми вещами и как могла быстро засеменила вслед за мужем.
– А что дальше, Бао? Как думаешь? Зиновий тебя все равно ведь найдет.
– Я не знаю, что будет дальше, Цзинь, – честно признал Бао. – Нам сейчас главное до полицейского участка добраться. Денег я взял побольше и Ефимову заплачу щедро.
– А он поможет? Зиновий здесь – большой начальник.
– Я не знаю, Цзинь, – прямо сказал Бао. – Но Ефимов еще больший начальник, чем Зиновий. Да и в городе Ефимов самый честный: если деньги взял, обязательно сделает.
Хоронясь в кустах при первом же подозрительном звуке и не сходя с узкой тропы, они стремительно выбрались к Благовещенску и почти сразу же увидели пришедших из пригорода тещу и тестя лавочника Юй Сена со всеми их детьми и внуками.
– Вы в полицию? К Ефимову? – сразу подошла к Цзинь теща Юй Сена – полная, добродушная тетка. – Мы тоже к нему. Люди говорят, он честный, если деньги взял, обязательно поможет.
Бао хотел было сказать Цзинь, чтобы поменьше болтала да побыстрее двигалась, и оторопел. Здесь, на центральной улице, было уже видно, как много не успевших перебраться на тот берег земляков торопятся под защиту благовещенской полиции.

* * *

После первого же обстрела Благовещенска со стороны китайского Айгуня полицмейстер Батаревич был буквально завален прошениями избавить город от шпионов соседней державы. Одни заверяли, что местные китаезы совершенно точно замышляют поджечь город со всех сторон; другие прикладывали к прошениям найденные подрывные листовки с иероглифами и драконом. А потом благовещенских китайцев просто начали бить, да так, что полицмейстер едва успевал увозить окровавленные трупы с городских улиц.
Вот тогда военный губернатор Константин Николаевич Грибский и вызвал к себе отвечающего за внутреннюю оборону города Батаревича.
– Что там у вас с китайцами? – строго поинтересовался он.
– Бьют, ваше превосходительство, – вздохнул полицмейстер. – У меня уже вся мертвецкая забита – класть некуда.
Грибский недовольно произнес:
– Непорядок. Нехорошо, если так дальше пойдет, они могут и впрямь город поджечь. Кто их знает, что у них на уме? Народ восточный – мстительный…
Полицмейстер охотно закивал.
– А мне городом заниматься некогда, мне с Шоу Шанем надо воевать, – прокашлялся Грибский.
– Так, может, это… выселить их всех к такой матери? – то ли спросил, то ли предложил полицмейстер.
Грибский повернулся к висящему на стене огромному плану города с уже размеченными красной китайской тушью пятью участками обороны Благовещенска.
– Выселить, говорите… что ж, наверное, можно и выселить. А как вы их соберете?
– Они сами уже в полицию бегут, Константин Николаевич, – хихикнул полицмейстер. – Все участки забиты. Но вообще, если мобилизованных в помощь дадите, соберем всех до единого.
Грибский заложил руку за отворот мундира и подошел к окну.
– Хорошо. Мобилизованных я вам дам. А вы пока вступите в сношения со всеми пятью участковыми начальниками, выберите места для… э‑э‑э… как их назвать‑то? Накопителей, что ли. Ну и… за Амур их всех.
Полицмейстер озадаченно поднял брови.
– Ваше превосходительство, а как их переправлять‑то? Из Айгуня целый день из пушек палят.
Грибский хмыкнул и снова подошел к карте. Выходило так, что Батаревич прав: если из Благовещенска отправлять, как раз под орудийный огонь попадешь. Он задумчиво провел пальцем по нарисованному на карте Амуру вверх по течению и остановился чуть выше города.
– Вот. Поселок Верхне‑Благовещенский. Там как раз и перевоз казачий стоит. Оттуда и отправляйте.

* * *

Они стояли перед ним все четверо: Бык с Зеркалом Правды, Звездная Обезьяна с Весами, Пречестный Вепрь со Счетами и Тигр с Книгой Судеб в могучих руках.
Курбан встал на колени. Он знал, что сейчас все и решится.
– Эрлик придет Гарудой и Мармаром, – прогрохотал Бык, – два лика, две короны, две державы.
– Откроешь Дверь от устья Преисподней, – вторила Быку Обезьяна Мечит, – ключи найдешь в истоках Поднебесной.
– Пусть сын Дракона станет сыном Птицы, – вступил Вепрь, – и станет жертвой между ними в час слияния.
– Тогда и ты, Владыка Курбустана, найдешь свой путь, начертанный богами, – завершил Тигр.
Курбан икнул и потерял сознание.

* * *

Добравшись до полицейского участка, Бао встревожился – китайцев было уже несколько сотен, Ефимова же нигде не было видать, а всем заправляли мобилизованные. Он схватил Цзинь за руку и попытался вырваться из толпы, но тут же получил прикладом в бок.
– Куда прешься, косоглазый?! – дыхнул перегаром призывник.
Бао болезненно вскрикнул, схватился за ушибленный бок и отступил. А тем временем китайцев все прибывало. Некоторые приходили сами – как и Бао, с женами и детьми; других по два‑три десятка приводили под конвоем; кого‑то даже тащили силой, а потом на крыльцо участка взобрался полицмейстер Батаревич.
– Указом военного губернатора Амурской области их превосходительства Константина Николаевича Грибского все вы прямо сейчас будете отправлены на правый берег, – громко объявил он. – Вести себя смирно. Приказы конвоя выполнять.
Толпа охнула и покачнулась.
– А как же мой дом?! – панически сложила руки на полной груди теща Юй Сена. – И вещи… И деньги все там…
– Ваше превосходительство! Я деньги брать в доме хочу! – крикнули из толпы. – Меня вечером отправят?
Полицмейстер предупреждающе поднял руку и повернулся к стоящему рядом штатскому с аккуратной бородкой и в пенсне.
– Начинайте, Василий Никитич, а мне еще на остальные участки успеть надо. Их тут тысяч восемь набралось…
Бао судорожно попытался сообразить, как прорваться через оцепление домой, чтобы забрать деньги, но было уже поздно. Мобилизованные выстроились в линию и, выставив перед собой трехлинейки с примкнутыми штыками, принялись покрикивать:
– Не задерживай! Двигайся! Вперед‑вперед! Пошел, я сказал!
Толпа дрогнула и повалила вдоль по улице прочь из центра города.

* * *

Курбан приходил в себя долго. Превозмогая тошноту, он с трудом выбрался наружу и раскинулся на траве.
Половина сказанного четырьмя спутниками Эрлик‑хана была предельно ясна, но от того не менее значительна. Во‑первых, Владыка Преисподней решил вернуться в срединный мир, и это означало, что все второстепенные боги типа Христа, Магомета и китайского Императора Неба рухнут со своих самовольно занятых пьедесталов и займут место прислуги.
Во‑вторых, Эрлик собирался воплотиться одновременно в двух лицах: Гарудой и Мармаром, то есть в теле оруса или монгола с одной стороны и в теле китайца с другой. Так поступали многие боги. Слова же о двух коронах вполне позволяли утверждать, что Эрлик родится наследником двух величайших императорских фамилий.
И, в‑третьих, именно ему, Курбану, поручалось открыть Двери Преисподней. Правда, поначалу Курбана несколько озадачило указание о том, что ключи от нее следует искать в истоках Поднебесной, но, продышавшись и придя в себя, шаман лишь усмехнулся – намек был предельно прозрачен: исток Великой Китайской империи – это Мукденский храмовый город, прародина Цинов.
А вот затем начинались загадки.
«Пусть сын Дракона станет сыном Птицы, – мысленно повторил сказанное Пречестным Вепрем Курбан, – и станет жертвой между ними в час слияния».
Намек на необходимость принести последнюю перед приходом Эрлика жертву Курбан понял сразу, но ни где, ни когда, ни кого следует принести в жертву, он сообразить не мог.

* * *

Их гнали несколько верст, а потом впереди показался поселок Верхне‑Благовещенский, и растянувшуюся на полверсты колонну остановили на берегу, а штатский отправился договариваться с вышедшими навстречу казаками.
– Указание губернатора, говоришь, – прищурился поселковый атаман и развернулся к своим. – Слышали, ребята?! Велено косоглазых на наших лодках на тот берег отправить…
– Что?! – загудели казачки. – Этого еще нам не хватало! На тот свет их надо отправить, а не на тот берег!
– Вы что, в своем уме? – возмутился штатский и нервно поправил пенсне.
Поселковый атаман поднял руку, и казаки постепенно стихли.
– А вы, ваше…ство, не кипятитесь, – недобро улыбнулся он штатскому, – а ну, как они наши лодки захватят да против нас же и повернут? Да и захватят ваш Благовещенск. Что тогда? Кто в ответе перед государем будет?
Штатский растерялся, но постепенно пришел в себя.
– Это вы с вашим наказным атаманом обсудите, – нашелся он, – а я в военном деле не специалист.
– Оно и видно, – закивал поселковый атаман. – А потому слушайте, что я, человек военный, скажу.
Штатский замер.
– Приказ губернатора мы, конечно, исполним и китаез на тот берег отправим.
Казаки недовольно загудели, но атаман снова успокаивающе поднял руку.
– Но наших русских лодок им не видать. Пусть своим ходом добираются.
– Как это? – уронил пенсне штатский.
– А вплавь!
Штатский с минуту пытался осмыслить сказанное, глянул в сторону почти бескрайнего Амура и растерянно моргнул.
– Они же потонут все…
Атаман развел руками:
– А это уже не наша забота.
– А если они жаловаться начнут?
Атаман рассмеялся.
– Я же сказал, что выполню приказ. А я слово держу. Так что, ваше…ство, назад никто не повернет. А если кто артачиться будет, мы с теми по‑нашему, по‑русски поговорим.

* * *

Когда от поселка на них помчалась казачья лавина, Бао понял, что назревает беда. Он выхватил у Цзинь укутанного в теплую кофту «маленького императора» Вана, взял жену за руку и, расталкивая взволнованную толпу, побежал к Амуру, надеясь берегом прорваться назад, к Благовещенску. Но его тут же отбросили назад обогнувшие толпу со всех сторон всадники.
– Куда прешься, рожа немытая?!
Толпа охнула и – вся – подалась вслед за Бао к Амуру.
– Значитца, так, господа китаезы! – громко оповестил атаман. – Приказ губернатора все слышали! Вперед! За родину!
Толпа встревоженно загудела, и атаман повернулся к своим:
– Давай, ребята! Дави косоглазых!
Конники засвистели, заулюлюкали, послали лошадей вперед и, размахивая над головами кто шашкой, кто нагайкой, начали оттеснять толпу к реке. А со стороны поселка все подходили и подходили все новые и новые мужики – кто с топором, кто с дубьем.
– Что вы делаете?! – заорал кто‑то, но тут же щелкнул винтовочный выстрел, второй, третий, и женщины завизжали, толпа смешалась, и люди, падая, вставая и давя друг друга, побежали прочь – к реке.
– Вперед, православные! За веру! За царя! За Отечество! Бей косоглазых! Россия для русских!
Бао подтянул к себе Цзинь и, стараясь не выронить Вана, тоже стал отступать, но едва первые ряды по пояс вошли в воду, перепуганные дети зашлись плачем, и толпа подалась обратно – на берег. Щелкали выстрелы, чмокали нагайки, но огромная, растянутая вдоль берега на сотни саженей масса подчинялась только сама себе и то вползала в воду, то снова подавалась на берег. А потом один китаец рискнул и пошел напролом.
Бао знал этого парнишку по имени Сю. Племянник лавочника Юй Сена и внук его тещи пятнадцатилетний Сю подхватил сестренку и, прижав ее руками к груди, не обращая внимания на чмоканье нагаек по его спине, побежал меж конников, шаг за шагом все далее вырываясь за пределы этого безумия. И тогда крайние ряды дрогнули, от толпы начали отделяться все новые и новые беглецы, а казаки вытащили шашки из ножен.
В следующий миг берег превратился в ад. Бао видел, как отлетела и покатилась по траве отчаянная голова пятнадцатилетнего Сю, как недоуменно смотрит на брызгающую кровью культю вместо руки его пятилетняя сестренка и как взвывшая не своим голосом теща лавочника Юй Сена кинулась к ним, но получила топором в лицо, упала на четвереньки и, загребая песок пухлыми руками и дергая окровавленной головой, снова поползла навстречу внучке…
– Пошли, – поджав губы, потащил Бао жену в сторону реки.
Он уже видел, что придется плыть.
– Иди, Бао, – вырвала руку Цзинь. – Ты же знаешь, я не умею.
– Я перевезу, – снова ухватил ее за руку Бао, и она снова вырвалась и подалась назад.
– Нет. Ты должен спасти нашего ребенка. Двоих тебе не вытащить.
Бао зарычал, кинулся к ней, как вдруг время словно замедлилось, голова Цзинь дернулась назад, а шея окрасилась кровью. Бао поднял глаза. Над ним уже поднималась вставшая на дыбы казачья лошадь.
– Ма‑а! – заорал маленький Ван.
Бао упал на колени и склонился над женой.
– Ван… – беззвучно, одними губами произнесла Цзинь и вдруг улыбнулась. – Мой маленький император…

* * *

Шли часы, Курбана все не было, а тем временем там, на берегу, определенно что‑то происходило. Сидящий в ивняке поручик видел немногое: беготню встревоженных китайцев, яростные крики, плеск воды, и в конце концов Семенов не выдержал.
– Я только гляну, – повернулся он к казакам и, хоронясь в плотной листве, выполз на пригорок.
Небольшой отряд хорошо вооруженных китайских солдат и почти такой же по численности отряд хунгузов с древними длинноствольными ружьями и двумя большими охотничьими луками суетились вокруг двух лодок и отчаянно ругались.
«За лодки спорят, – понял Семенов. – Не‑е… хунгузам не устоять».
И только он так решил, как они все вместе посыпались в лодки и вперемешку, немыслимо перегрузив обе лодки и загребая воду кто веслами, кто руками, отчаянно крича, поплыли к русскому берегу.
«С ума сошли! – хохотнул поручик. – Их же сейчас наша артиллерия накроет!»
Так и вышло. Не прошло и пяти минут, как орудие на «Селенге» начало медленно и неслышно разворачиваться, а потом раздался залп, и с третьего выстрела их накрыли.
Семенов удовлетворенно хохотнул, огляделся и поднялся во весь рост. Берег был абсолютно пуст.
– Пошли, ребята! – махнул он рукой казачкам. – Посмотрим, что там делается…

* * *

Что это такое, они поняли не сразу. Долго вглядывались в похожие на сплавляемый лес странные короткие, цветастые «бревна», как вдруг стоящий рядом с Семеновым казак охнул:
– Мать честна! То ж утопленники! Гля, ваше благородие!
Семенов и сам уже поверил тому, что видит. По всему Амуру, насколько хватало глаз, плыли вниз по течению мертвые тела – сотни, тысячи…
По спине прошел озноб. На негнущихся ногах поручик спустился к реке и осел на песок.
Это были штатские. Сколько он ни вглядывался, ни одного мундира – женщины, старики да маленькие, еле заметные трупики детей – очень много детей.
– Господи Иисусе! – начали креститься казаки. – Вот ужас! Чего ж там такое стряслось? Можа, наводнение какое, ваше благородие?
– В июле?..
– И то правда, или пароход китайский утонул…
Семенов покачал головой. Здесь должна была затонуть целая флотилия… И тогда он услышал этот звук – тоненький, почти незаметный и очень тревожный.
Семенов поднялся и, не обращая внимания на предостерегающие окрики казаков, тронулся вдоль берега. На подгибающихся ногах сбежал к самой воде и замер.
Перед ним, наполовину выбравшись из воды, лежал молодой китаец, а рядом, закутанный в нелепую женскую кофту, сидел и отрывисто хныкал ребенок лет пяти, не более.
Семенов присел, с усилием перевернул китайца на спину и вздрогнул. Это был тот самый лодочник‑контрабандист Бао, что перевез его на левый берег три года назад. И он был мертв.
Семенов на всякий случай пощупал пульс, но рука лодочника была ледяной и совершенно закостенелой.
– Пойдем ко мне, малыш, – подхватил он ребенка и прижал его к груди. – Здесь тебе делать нечего.

* * *

Полные сводки об уничтожении русскими заамурских китайцев и маньчжур легли на стол приамурского губернатора Шоу Шаня лишь к девятому июля. Судя по многочисленным донесениям, в общей сложности в городах Нерчинске, Сретенске, Благовещенске, Хабаровске и Владивостоке было убито более 200 тысяч человек. Большая часть – утопленные в Амуре зазейцы.
Нет, Шоу Шань понимал, что цифры изрядно завышены, и все равно у губернатора было такое чувство, словно он заглянул в преисподнюю.
– Ваше превосходительство, – едва сдерживая гнев, сразу же подступили к нему военные, – этого русским спускать нельзя. Надо ударить по Благовещенску!
– Нет, – поджал губы Шоу Шань, – если бить, то бить в самое важное место. Мы идем на Харбин.
Он повернулся к секретарю:
– Подготовьте указ о том, что я, Шоу Шань, губернатор провинции Хэй‑Лун‑Цзян, объявляю России войну.

* * *

11 июля 1900 года из Харбина ушел последний пароход с беженцами, а 21‑го числа русские войска вошли в Харбин и приготовились оборонять город от подступающих войск Шоу Шаня. И в тот же день союзные отряды крупнейших европейских держав подошли к Пекину. И вот эта последняя новость вызвала в Санкт‑Петербурге весьма неоднозначную реакцию.
– Русские должны войти в Пекин первыми, – настаивали патриоты. – Чтобы китайцы на всю жизнь запомнили, каково против России голос подымать!
– Вот этого как раз и не надо, – возражали либералы. – Пусть Европа руки в крови марает, а нам уже о налаживании отношений думать пора. У нас вон вся Восточно‑Китайская дорога на их территории осталась.
– Дорогу мы в качестве контрибуции с них возьмем, – уверенно парировали патриоты, – вместе со всей Маньчжурией!
А потом пришло самое неожиданное известие: опальный, давно слывущий русофилом Ли Хунчжан снова при дворе, и это означало лишь одно – старая императрица Цыси сдалась.

* * *

Ихэтуани вышли из Пекина быстро – как по приказу. Кан Ся видел их без числа: озабоченных, тяжело нагруженных заплечными сумками и давно уже поснимавших и красные кушаки, и красные головные повязки, и красные наколенники. И солдаты, не раз вступавшие с ихэтуанями в схватки, в основном из‑за разного понимания слова «долг», провожали борцов за свободу презрительным свистом.
А потом длинноносые пошли на штурм, и голодный, измотанный Кан Ся все ночи помогал защитникам оттаскивать от крепостных стен раненых, а утром, когда вставало солнце, уходил рисовать драконов.
Они были очень разные, эти драконы, – гневные и яростные, мудрые и величественные, но в каждом из них сверкал так и не понятый варварами‑христианами китайский дух – иногда неразумный, но невероятно жизнеспособный. И люди все чаще и чаще останавливались возле седого, тощего, изуродованного безобразными шрамами старика с угольком в руке, а отходили просветленными.

* * *

Взять Пекин казалось невозможным. Девятые сутки подряд отряды сильнейших держав мира атаковали город и каждый раз откатывались назад с огромными потерями.
Толстые средневековые стены по всему периметру китайской столицы не только не поддавались артиллерии, но и делали невозможным прицельный обстрел города. Европейские союзники даже попытались по примеру своих далеких предков использовать лестницы, но в результате получили только десятки раненых с тяжелейшими ушибами и переломами. Так что когда командующие отрядами собрались 31 июля, а если по европейскому календарю, то 13 августа 1900 года, на совещание, им было что обсудить.
Генерал‑лейтенант Николай Петрович Линевич участвовал в этом совещании фактически на правах старшего, однако сомнения, которым оказались подвержены бесконечно измотанные дикой жарой, мухами и полным отсутствием результатов союзники, каждый раз перевешивали все его доводы. Так что когда генералы в очередной раз ни на чем не сошлись и разве что поставили друг друга в известность о своих планах на завтра, Линевич решил, что с него хватит. Вызвал генерал‑майора Василевского, разложил на столе план‑карту городских укреплений и, утирая пот, спросил:
– Как думаешь, сами прорвемся?
– Ты что, Николай Петрович, Суворова начитался? – усмехнулся Василевский. – Как тут прорвешься? У нас артиллерия целиком парализована, а у них каждая сажень пристреляна, о чем тут говорить?
– А если втащить пушечку на стену? – хитро улыбнулся Линевич. – Хотя бы одну…
Василевский изумленно моргнул, и Линевич азартно потер руки и принялся развивать мысль:
– Чем больше мы здесь будем торчать, тем больше потерь понесем. Согласен?
Василевский растерянно кивнул.
– Ну, так давай рискнем! – горячо накинулся на него Линевич. – Главное, успеть часовых снять да пушку на стену затащить!
– Расстреляют, – засомневался Василевский. – Я же тебе говорю, Николай Петрович, у них здесь каждая сажень…
– Собственные‑то стены у них вряд ли пристреляны! – с жаром оборвал его Линевич.
– Черт! – аж приподнялся Василевский. – А ведь ты, Николай Петрович, дело говоришь! И когда начнем?
Линевич глянул на часы.
– Давай‑ка в два ночи.

* * *

Командующий экспедиционным корпусом США в Китае генерал Эдна Р. Чаффи был в глубокой депрессии: он совершенно не представлял, чем завершить многостраничный рапорт президенту США, который он готовил столько дней.
Минувшей ночью, вопреки согласованному 31 июля плану, русские перекололи штыками часовых у Восточных ворот Тартар‑сити, втащили на стену пушку, открыли огонь по воротам в стене внутреннего города и в конце концов сделали настоящий пролом, вполне пригодный для прохода пехоты!
Понятно, что китайцы начали выбивать русских с занятой позиции и яростно атаковали засевший на стене орудийный расчет несколько часов подряд… И уж кто‑кто, а генерал Чаффи мог себе представить, что там творилось! Но результат превзошел все ожидания: спустя 12 часов боя – впервые за девять суток беспрерывных атак – китайцы дрогнули и пропустили европейские отряды в Пекин.
Генерал Чаффи вздохнул и заставил‑таки себя взяться за рапорт…

«Сэр!
В то время как мои отряды готовились встать в авангарде штурма, русские по неизвестной мне причине оставили свой лагерь в Тонг‑Чоу.
Лишь на следующий день стало ясно, что русские сменили позицию, чтобы напасть на Восточные ворота в том месте, где стена Чайна‑тауна присоединяется к стене Тартар‑сити.
Обстрел из орудий и стрелкового оружия велся в течение всей ночи, и я, естественно, предположил, что это – последние усилия китайских отрядов, пытающихся уничтожить дипломатические миссии.
На рассвете 14 августа офицер японского штаба спросил, знаю ли я хоть что‑нибудь о местонахождении российских отрядов, на что я мог ответить лишь одно: я предполагаю, что они в Тонг‑Чоу или на моем правом фланге на той стороне канала. На что он ответил, что их нет на той стороне канала».
Генерал Чаффи вздохнул. Рука отказывалась писать, что первым при захвате Пекина стал не он, как планировалось, а русский генерал‑лейтенант.

* * *

Когда до Летних Императорских Дворцов стала отчетливо доноситься орудийная канонада, евнухи и служанки бросились занавешивать окна ватными одеялами. Однако уже 2 августа стало известно, что столица пала, попытки военачальников организовать уличные бои потерпели поражение, а значит, война проиграна и пора бежать.
И тогда императрица заплакала – впервые за сорок лет беспрерывного правления Поднебесной, и не из‑за проигранной войны, нет. Зная, что придется выезжать из столицы и терпеть неудобства, Цыси приказала остричь свои красивые длинные ногти, и – Великое Небо! – как же ей было жаль этих ногтей!
И все‑таки более всего Лучезарную терзало то, что ей так и не удалось взвалить ответственность за нападение на иноземцев на Гуансюя. Это означало, что ответ придется держать ей самой, в то время как этот изнеженный, слабовольный мальчишка будет смеяться над ее поражением и утешаться на «ложе дракона» со своей Чжэнь…
– Чжэнь?!
– Ваше величество, – мгновенно вырос перед Старой Буддой главный евнух Ли Ляньин.
Цыси поджала губы. Позволить Гуансюю и Чжэнь радоваться жизни, когда ей – Матери и Отцу всей Поднебесной империи – так плохо, она не могла.
– Где Чжэнь? Где эта лиса?!
– Драгоценная наложница императора Гуансюя Чжэнь во Дворце Небесного Спокойствия, – мгновенно ответил всезнающий главный евнух.
Цыси недобро усмехнулась.
– Вот что, Ли Ляньин, – распорядилась она, – приведи‑ка ее ко мне.
Главный евнух склонился в поклоне, и не более чем через десять минут испуганная бледная наложница уже стояла на коленях перед Лучезарной и Милостивой.
– Я вот что подумала, Чжэнь, – разулыбалась Старая Будда, – в Поднебесной идет война; мы даже вынуждены бежать! Как какие‑нибудь крестьяне! Я не могу взять тебя с собой.
Чжэнь подняла бледное лицо.
– Да‑да, милая, – удовлетворенно ухмыльнулась Цыси. – Мне доложили, что ихэтуани и прочие разбойники кишат на дорогах, словно муравьи!
Глаза Чжэнь широко распахнулись от ужасных предчувствий.
– А ты ведь так молода и привлекательна, Чжэнь, – сладко потянулась в троне Цыси, – что тобой могут овладеть! Даже обязательно овладеют! Ты представляешь, какое горе тогда постигнет моего племянника? Он ведь так тебя любит…
Стоящая на коленях Чжэнь покачнулась, и Ли Ляньинь предусмотрительно поддержал ее за плечо.
– Я не могу допустить, чтобы император Гуансюй так переживал, – твердо завершила императрица, – поэтому и решила даровать тебе самоубийство.
Ли Ляньин кивнул двум евнухам, и те мигом подбежали к наложнице, повалили на скользкий полированный пол, закатали визжащую от ужаса наложницу в кошму, взвалили на плечи и бегом понесли прочь.
– В колодец? – склонился в поклоне Ли Ляньин.
– Как всегда, – устало опустила веки Цыси.

* * *

Кан Ся очнулся, когда длинноносые уже входили в город. Он потрогал тупо ноющую голову и вспомнил, как ночью кто‑то начал обстреливать город с крепостной стены. А потом впереди брызнуло каменными осколками и – все… А сейчас, он посмотрел на солнце, был уже полдень. Серый от пыли и каменной крошки Кан Ся с трудом поднялся и на подгибающихся ногах, хватаясь за стену, побрел мимо целой серии нарисованных им вчера драконов.
Эта часть города уже целиком перешла во власть варваров. Справа русский казак медленно шел вдоль поставленной на колени череды пленных и методично, одному за другим рубил головы. Слева англичане вовсю выносили из богатого дома позолоченную утварь и даже мебель. А там, впереди, полыхало зарево пожаров.
Перед глазами Кан Ся поплыло, и он прислонился спиной к стене и медленно сполз вниз и сел прямо на мощенную булыжником дорогу. Долг офицера, варварские обряды кровавого поручика Семенова, ожидание смерти там, в полуподвальной камере айгуньской тюрьмы, и драконы, драконы, драконы… Все слилось в одно целое и бешено вращалось в его голове, не давая ни собраться с мыслями, ни даже просто остановить это вращение.
«Дух, – даже не подумал – почувствовал Кан Ся, – надо довериться Духу…»
И едва это чувство заполнило его целиком, он встал и, шатаясь во все стороны, побрел из города. В павшем Пекине духу Дракона делать было нечего.

* * *

Некоторое время Семенов ждал, что Курбан вернется, а заодно размышлял, где бы пристроить мальчишку. Но прошли сутки, и поручик признал, что мальчишке на поле боев не место, а Курбана, скорее всего, арестовали китайцы. И вот тогда, стыдясь того, что отступил от своих же собственных планов, он вместе с отрядом вернулся в Благовещенск. Быстро, так, чтобы успеть сегодня же с последним отрядом уйти на правый берег, отправился к Зиновию Феофановичу, и впервые в жизни увидел старого казака вдупель пьяным.
– Здорово… – протянул Зиновий Феофанович и вдруг увидел мальчишку. – Ванька?! Ван, это ты, что ли?! Ну, иди ко мне, сынуля!
Мальчишка насторожился, а потом вдруг решительно высвободился из объятий поручика и побрел к Зиновию.
– Это же лодочника сын! – обхватил казак мальчишку и пьяно прослезился. – Бог мой! Как же я за ними за всеми скучаю! Вот два дня как ушли, а я – веришь, нет – как потерянный по деревням хожу! Кладбище кладбищем! Жуть!
Семенов принужденно улыбнулся.
– А тут еще и медведь сдох, – продолжал жаловаться казак. – Помнишь, на цепи у караулки сидел? Так вообще тоска навалилась, хоть волком вой – ни души!
– Зиновий Феофанович, – озабоченно прокашлялся Семенов, – мне в Китай надо идти… Возьмете к себе мальчишку?
– А то как же? – пьяно всхлипнул Зиновий. – Они же мне как родные… Столько лет вместе…
Семенов прокашлялся и начал потихонечку отступать к двери. Он уже видел эти засветившиеся старческой нетрезвой радостью глаза и понимал: разговоры могут затянуться до утра.
– Бывалоча, сунешь манзе в рожу, – словно и не заметил его маневров Зиновий Феофанович, – а он тебе пятерочку в рукав и улыбается… Ты ему – второй раз! А он тебе – еще пятерочку… И снова улыбается. Какие люди понимающие были! Не чета нашему дурачью, не чета…
Семенов торопливо поклонился и шмыгнул в дверь.

* * *

В целом генерал‑губернатор Гродеков был доволен. Вышедший от Благовещенска Ренненкампф наконец‑то взял перевал через Малый Хинган и теперь прорывался к Цицикару, командир сунгарийского отряда Сахаров захватил Ашихэ, а начальник хайларского отряда Орлов нанес врагу решающее поражение в Якэши. Теперь Маньчжурия была открыта со всех сторон.
И снова, как всегда, все изгадили газетчики.
Ветер подул из Санкт‑Петербурга, где вдруг спохватились, что с зазейскими маньчжурами поступили чересчур жестоко. Вот тогда и начало всплывать это никому не нужное грязное белье войны.
Сначала всплыла история о титулярном советнике Волкове, изменившем приказ губернатора и прямо приказавшем жителям истреблять китайцев. Затем начали говорить о писаре‑патриоте Простокишине, пытавшемся заставить деревенских убить пришедшего с добычей на базар китайского охотника. Как выяснилось позже, когда деревенские – все как один – отказались, писарь, как человек по‑военному решительный, лично застрелил охотника, а затем изнасиловал и казнил и его жену, и его полугодовалого младенца.
Затем оказалось, что количество убитых китайцев занижено даже в полицейских протоколах чуть ли не вдвое. Затем вдруг вспомнили эту дикую историю о китайцах, снятых с парохода и расстрелянных просто потому, что было не вполне ясно, что с ними делать, а начальство, как оказалось, не читало распоряжений генерал‑губернатора. И повалило!..
Хуже всего было то, что Гродекову нечем было заткнуть им рот – по всему Амуру, словно бревна во время сплава, порой почти целиком закрывая зеркало воды, плыли разлагающиеся трупы вчерашних соседей.
«Придется кое‑кому под суд пойти, – поморщился Гродеков, – надо переговорить с прокуратурой…»

* * *

Губернатор приамурской провинции Хэй‑Лун‑Цзян Шоу Шань не пытался спорить с судьбой и стойко принял свое поражение от русских. Теперь долг обязывал его завершить переговоры с оккупантом, а затем сделать последнее и главное дело – умереть так же достойно, как жил.
Он расстелил на столике кусок розового шелка, аккуратно разгладил складки и неторопливо разложил возможные орудия самоубийства – яд, несколько предназначенных для глотания острых золотых пластинок и специальный кинжал. Окинул инструменты взглядом, собрался с мыслями и решил, что письмо к Са Бао надо бы дописать до того, как он отправится на последние переговоры с русскими. Шоу Шань взял бумагу, кисточку и принялся торопливо выводить иероглифы – русские уже подступали, и времени у губернатора оставалось чуть‑чуть.
«Эту войну с Россией мы проиграли, это плохо. Мы понесли большие потери, поэтому я решил сам поехать к противнику и договориться с Россией, чтобы они не убивали чиновников и народ и не мешали нашим торговцам. После этого я покончу с собой. Я слышал, что ты тоже решил умереть на своем посту, но не смей этого делать, потому что я еще не успел закончить многие дела. Если ты умрешь, никто не будет обустраивать население и остатки войск. Если я умру и ты погибнешь, то кто будет управлять, а все солдаты обязательно будут делать плохие дела. Этот вопрос очень важен, надеюсь, что ты над этим задумаешься. Я уже велел Яо Шэну, Чэн Сюэлоу, Чжан Сицяо и Юй Чжэнфу помочь тебе. Ты должен закончить то, что я не успел. Я уже об этом всем объявил. Ты ни перед кем не виноват».

* * *

Курбан ехал в Мукден на очень даже неплохой лошадке, купленной на оставшиеся от бабушки старинные золотые монеты. Случалось, что он присоединялся к обозам отступающих в глубь страны китайцев, иногда оказывал мелкие переводческие услуги внезапно оказавшимся посреди Маньчжурии казачьим соединениям, но в целом держался наособицу. И только въехав в наполненный солдатами императрицы Мукден, признал, что попасть в храмовый комплекс без посторонней помощи будет непросто. Возле каждого дворца и храма стояла отборная маньчжурская гвардия, а тем временем по мощеным дорожкам сновали ученые мужи да чиновники со списками подлежащих эвакуации ценностей.
Курбан попытался пристроиться на работу грузчиком – носить в телеги лежащие в лаковых шкатулках свитки и завернутые в материю фрагменты статуй, – но китайцы выперли его за порог, едва заглянули в эти чужие серые глаза.
Он отыскал парочку продажных монахов, имеющих доступ к ценностям императорской семьи, но те деньги взяли, а когда дело дошло до оказания услуги, прямо сказали, что никакой возможности провести его во дворцы нет и что за это головы рубят безо всякого суда.
И тогда он ушел подальше от города, трое суток постился и лишь потом рискнул раскинуть альчики на вымоченной в семи травах священной шкуре. И альчики рассказали ему, что все зависит от поручика Семенова.
Шаман был взбешен. Он провел возле Семенова без малого три года; он знал все его привычки и пристрастия; он знал все его слабости и все сделанные им за эти три года глупости. Он вообще не понимал, почему судьба всего мира должна зависеть от слабовольного рыжеватого человека, не способного, по сути, почти ни на что.
Но шаман слишком хорошо знал, что с богами не спорят.

* * *

На этот раз поручик Семенов решил не оригинальничать, с отрядом в двенадцать человек перемахнул через Малый Хинган и присоединился к отряду генерала Ренненкампфа. Работа нашлась: за считаные дни русские взяли и Мерген, и Цицикар, и Гирин, а вскоре наместник государя Евгений Иванович Алексеев торжественно, как и подобает победителю, въехал в Пекин на тройке, и Семенову приходилось делать описи полицейских, военных и государственных архивов Поднебесной, реквизировать, паковать и формировать обозы в Россию один за другим.
Документов было так много, и были они так важны для военной статистики Азиатской части Главного штаба, что поручик спал от силы два часа в сутки, а порой даже забывал поесть. А в конце сентября войска вошли в Мукден, и поручик впервые растерялся.
В принципе, военной добычей могла быть признана любая государственная собственность врага, за исключением разве что культурно‑исторических ценностей. Но в Мукдене все оказалось крайне неоднозначно.
Да, полученное из Петербурга распоряжение выглядело вполне ясным: «Все найденные в мукденском дворце вещи, имеющие художественный и археологический интерес, а равно оружие, седла, фарфоровые и бронзовые изделия и библиотека, являющиеся собственностью владетеля дворца, должны быть сданы по окончании оккупации в полной неприкосновенности китайским властям».
Но едва Семенов зашел в наполовину вывезенную библиотеку и заслушал от военного переводчика, как звучат первые столбцы сложенных в ящики у стены свитков, оставалось лишь присвистнуть. Это были донесения цинской военной разведки чуть ли не двухсотлетней давности – и об основании русскими Якутска, и о борьбе русских и японцев за бухту Владивостока, и об осаде крепости Албазин. Да, эти древнейшие свитки имели историческую, а может быть, и культурную ценность, но оставить их китайцам было немыслимо.
– Охрану на вход! – жестко распорядился Семенов. – И сразу же начинаем опись и погрузку.
– Этого нельзя делать, – тревожным голосом возразил через переводчика китайский архивариус. – Это – наследие всей Поднебесной!
Поручик присел над очередным ящиком и, продолжая копаться в бумагах и даже не оборачиваясь, возразил:
– Это и наше наследие, уважаемый, и потом, половину всего этого вы взяли у нас.
Черт! Чего здесь только не было! Истлевшая русская хоругвь, поди, со времен Петра Великого, журнал коменданта безвестной русской крепости, завернутая в кусок старого шелка тяжеленная бронзовая отливка, изображающая то ли драконов, то ли птиц…
Китаец что‑то яростно выкрикнул.
Семенов поднялся. Архивариус стоял напротив него с вытянутой вперед старинной, причудливо изогнутой саблей и беспрерывно выкрикивал.
– Прекратите истерику, – презрительно бросил поручик и повернулся к военному переводчику: – Чего он хочет?
– Он говорит, что вы посягаете на святыни… – шаг за шагом отступая все дальше, пробормотал переводчик.
И в этот момент архивариус напал.
Поручик почти машинально уклонился от свистнувшего у самого уха лезвия и так же машинально ударил тем, что было в руках. И тогда сабля зазвенела и заскользила по каменному полу, а китаец покачнулся и рухнул у его ног.
– Черт!
Семенов глянул на окровавленную отливку в руках, отшвырнул ее в сторону и наклонился. Глаза китайского архивариуса смотрели прямо на него, но были пусты.
– Этого мне еще не хватало… – пробормотал Семенов, но сумел преодолеть секундное замешательство и повернулся к переводчику. – Я пошел рапорт писать, а ты давай веди сюда комиссию по реквизициям, а заодно и грузчиков. Ящики переписать – и в обоз, а его… – Семенов глянул на труп и шмыгнул носом, – его уберите, пожалуйста, подальше отсюда. Подальше…

* * *

Когда дежурившим у входа в храмовый комплекс китайским кули махнули рукой, разрешая войти, Курбан поднялся с корточек и встал в самое начало длинной очереди.
Он дрался за это место в очереди каждый день. Голодные, разоренные войной китайцы все время норовили оттеснить сероглазого скуластого чужака, а когда он принимался доказывать, что с самого начала был первым, накидывались на него всей сворой.
– Давай‑давай! – покрикивал русский унтер, считая входящих. – Первый, второй, третий…
– Сколько впустил?! – донеслось изнутри.
– Шестерых! – отозвался унтер.
– Хватит…
Унтер перегородил проход шашкой, и очередь покорно встала, но Курбан был уже внутри.
– Вместе держаться! – крикнул унтер на русском, даже не принимая в расчет то, что его не понимают. – Не плевать! Не гадить! А если кто чего украдет, лично руки поотрубаю!
Их повели широкой, мощенной камнем дорогой, завели в небольшой, весь изукрашенный резьбой храм, и грузчики растерянно замерли. Прямо перед ними на полу лежал труп китайского то ли чиновника, то ли ученого – в хорошей шелковой одежде и с размозженным черепом.
– Труп убрать, – ткнул пальцем унтер, – ящики грузить в обоз… Ну! Чего встали?! Черт! Где этот переводчик?!
Китайцы недоуменно переглянулись, унтер выскочил наружу, чтобы найти переводчика, а Курбан опустился на колени.
Наполовину завернутый в кусок старого розового шелка, ключ от Преисподней лежал прямо перед ним. Он торопливо схватил тяжеленную отливку и, сделав вид, что пытается поднять труп, сунул реликвию за пазуху. А едва она легла у сердца, всем своим существом ощутил, как срединный – меж Небом и Преисподней – мир человека треснул и начал рушиться.

* * *

Даже в Сиане под защитой остатков армии и довольно далеко от Пекина Цыси было неспокойно. Более того, в какой‑то миг она ясно ощутила, как знакомый с детства мир вдруг треснул и начал рушиться. И тогда она решила, что пора готовиться к миру с длинноносыми.
– Приведите сюда этого предателя Чжао Шуцяо, – выбрала она первую жертву, а когда сановника привели и тот упал перед своей повелительницей на колени, строго спросила: – Как ты посмел обмануть Старую Будду?
– Недостойный раб Десятитысячелетнего Господина никогда и в мыслях не держал обмануть его, – не отрывая лица от пола, пробормотал Чжао.
– Но это ведь ты все это время держал связь с бандитами‑ихэтуанями! – закричала Цыси. – Это ведь ты раздразнил варваров своими глупыми делами и вверг страну в разорение!
Сановник затрясся. Да, именно он многократно, по личному указанию Цыси вел переговоры с Триадой и готовил Поднебесную к войне с европейцами.
– Я покорный глупый раб Старой Будды, – пролепетал Чжао. – Я всегда был предан Старой Будде.
– Я это знаю, – немного смягчилась Цыси, – только поэтому и дарую тебе «целое тело»… или даже право на самоубийство.
Она повернулась к Ли Ляньину.
– Принесите золотые пластинки.
Главный евнух повернулся к подчиненным, и те мгновенно доставили ему красивую лаковую шкатулку. Ли Ляньин деловито открыл ее, вытащил одну из пластинок, проверил остроту ее края пальцем и, удовлетворенно кивнув, поставил шкатулку перед дрожащим сановником.
– Глотай.
Чжао побледнел и начал трясущимися руками запихивать пластинки в рот.
– Быстрее, – забарабанила пальцами по сандаловому подлокотнику Цыси. – Ты виновен, а виновные должны быть наказаны.
Но умереть быстрее не получалось. Острые золотые края изрезали сановнику весь рот, у него уже начались боли в израненном желудке, а он не только не умер, но даже не потерял сознания.
Цыси занервничала.
– Принесите ему иностранное снадобье.
Ли Ляньин глянул в сторону подчиненных, и евнухи мигом принесли белый иноземный порошок. Чжао высыпал порошок себе в рот, запил водой из протянутого евнухом стакана, покачнулся, но на коленях устоял.
– Ладно… подождем, – смирилась Цыси.
Но прошло четверть часа, половина часа, три четверти часа… а сановник все еще держался.
– Соизволит ли Старая Будда выслушать предложение своего недостойного глупого раба? – приподняв голову от пола, повернулся к Ли Ляньину старый служитель Министерства наказаний.
Ли Ляньин продублировал вопрос, и Цыси заинтересовалась:
– Пусть говорит.
– Есть один испытанный способ, – деловито предложил служитель. – Следует размочить в рисовой водке бумагу из коры тутового дерева и заткнуть ему рот и ноздри.
Чжао благодарно посмотрел на своего спасителя. Он знал, что виновный должен быть наказан, но – Великое Небо! – насколько же лучше, когда это делается быстро.

* * *

В тот же день, когда завернутая в кусок старого шелка отливка оказалась у сердца Курбана, в Пекин прибыл назначенный два месяца назад главнокомандующим объединенными силами союзников в Китае фельдмаршал Альфред Вальдерзее.
Его прибытия союзники ждали с любопытством: опубликованная в прессе напутственная речь кайзера Германии Вильгельма II запомнилась всем.
«Как некогда гунны под водительством Аттилы стяжали себе незабываемую в истории репутацию, – сказал Вильгельм отплывающим в Поднебесную войскам, – также пусть и Китаю станет известна Германия! Чтобы ни один китаец впредь не смел искоса взглянуть на немца».
Поскольку фельдмаршал изрядно подзадержался в пути, брать Пекин и громить основные силы китайской армии союзникам пришлось без него, но и для настоящих воинов работа тоже нашлась.
«Что здесь происходит, дорогая мама, описать невозможно, – прочитали депутаты рейхстага письмо немецкого солдата, – настолько безумны происходящие убийства и резня. Китайцы находятся совершенно вне закона, в плен их не берут, для того чтобы сохранить патроны, их не расстреливают, а закалывают штыками по воскресеньям после обеда, вероятно, чтобы полностью соблюсти святость воскресенья…»
Впрочем, все понимали: виновные в бунте против белого человека должны быть наказаны, и никто не мог напомнить, с чего все начиналось.

* * *

С этого дня поручик Семенов перестал спать. Он буквально валился с ног, сердце колотилось, как ненормальное, веки слипались, но стоило ему прилечь, как весь его сон вмиг улетучивался. Убитый им, пусть и в порядке самозащиты, китайский архивариус – по сути, коллега – никак не выходил из головы.
Нет, поручик, разумеется, говорил себе, что это – война, и прямо сейчас по всему Китаю тысячи и тысячи людей убивают других людей, и у всех после этого нормальный сон и аппетит. Но шли дни, и Семенов начал потихоньку осознавать, что он не принадлежит к этим тысячам.
Хуже того, поручик вдруг начал подозревать, что на самом деле пустивший себе пулю в лоб отец был прав, когда говорил, что его Ванька всегда останется штатской свиньей, как бы ни тянулся за ним – боевым артиллерийским капитаном.
Но главное, поручик знал: он виновен. И когда это кошмарное знание захватило его целиком, Семенов пришел к военному коменданту Мукдена и положил рапорт на стол.
– Я ухожу, – тихо произнес он.
– А почему вы пришли ко мне? – искренне удивился комендант. – Вы же в распоряжении Азиатской части Главного штаба. И уж кто‑кто, а я вас совершенно точно отпустить не смогу. Отсылайте ваш рапорт в Санкт‑Петербург, ждите решения, а до той поры – служите.
– Нет, господин полковник, – покачал чугунной от бессонницы головой Семенов, – мне больше не выдержать. Я ухожу прямо сейчас.
– Вы в своем уме, Семенов?! – охнул комендант. – Вы же под трибунал попадете! Вы хоть отдаете себе отчет, что это для вас означает?! Вы же совсем молодой человек…
Семенов покачнулся, вяло приложил пальцы к козырьку, развернулся и вывалился за дверь.

* * *

Кан Ся шел на север. Время от времени его обгоняли карательные немецкие отряды, и он входил в деревни, когда они уже пылали. Иногда на его пути попадались обозленные, брошенные начальством на произвол судьбы ихэтуани, и ему приходилось часами стоять на коленях, ожидая решения своей судьбы. А в районе Гунчжулина он нарвался на охранявший полуразрушенную Восточно‑Китайскую дорогу русский пост и шесть или семь суток на хорошем русском языке доказывал, что он никакой не шпион и вовсе не замышляет взорвать мост или пораскручивать наполовину выбитыми зубами русские гайки на русских рельсах.
В конце концов это даже стало напоминать игру: каждый заступающий наряд заново принимался его бить, угрожая показать китаезе кузькину мать, если не признается. Затем его отправляли на кухню – выносить помои и чистить котлы. Потом находился кто‑нибудь с нуждающимися в стирке портянками, и Кан Ся часами намыливал и отмачивал заношенную ткань, пока она не приобретала нужный светло‑серый колер. А потом наряд сняли, и русские, восхищенные его стойкостью и безотказностью, даже начали обсуждать, как бы облегчить старикану дальнейшее продвижение на север.
– Надо ему справку выдать, а написать в ней «не шпион», – предложил веселый и совершенно лысый, несмотря на молодость, казак.
– Не‑е… – возразил есаул, – или отымут, или потеряет.
– А мы, чтобы не потерял, на лбу напишем! – предложил весельчак.
Все расхохотались, мгновенно решили, что это самое надежное решение проблемы, и спустя полчаса Кан Ся, тяжело нагруженный подаренным русскими провиантом, с круглой синей полковой печатью посреди лба снова шел на север, минуя одно пожарище за другим.
Он не знал, кого винить и надо ли винить кого‑то вообще. Капризный, не нуждающийся в рассудочных выводах боевой дух самой жизни поочередно вселялся во всех и в каждого участника этой войны, и они принимались вытворять такое, что ни объяснить, ни даже просто понять было решительно невозможно. Но главное, в этом безумии действа, когда разум отступал, все они были похожи один на другого, словно близнецы.
Кан Ся видел эти метаморфозы чуть ли не каждый день. Там, где война чуть‑чуть отступала, дети древнего Дракона отличались от заполонивших Поднебесную разноязыких варварских племен довольно сильно. Они почитали предков, чем постоянно вызывали у европейцев насмешки и непонимание. Они уважали закон, цеплялись за каждую копейку в доме и находили применение самой бесполезной на первый взгляд вещи. И они вовсе не были склонны к бесшабашной удали. Но едва ярость застилала глаза кровью, самый ученый китаец мгновенно становился неотличим от самого последнего варвара.
Никогда еще Кан Ся не был так близок к пониманию единой природы человека – кем бы он ни был.

* * *

Едва Курбан вышел за пределы города, он тяжело осел на землю, сунул руку за пазуху и вытащил два главных сокровища – пропитанную кровью русского и китайского духовников карту своей земли и похищенный в маньчжурской библиотеке предмет. Развернул старый шелк и замер.
Эта вещь определенно была тангутской – еще из тех времен, когда мудрый и отважный писарь Курбустан‑акая, Великий Будда Шакья‑Мине‑Бурхан, сбрасывал в Мировой океан не желающих покориться мужчин из племени Дракона. Но сюжет отливки был из еще более далеких времен.
Древний мастер точно и на удивление просто изобразил начальное событие истории Вселенной: схватку Отца‑неба в виде птицы Гар и Матери‑воды в виде змеи Map. He узнавшие друг друга в новом обличье супруги гнались один за другим по кругу, этим и задавая устойчивость всему срединному миру и на глазах обретая черты соперника.
Курбан придвинул отливку поближе. Действительно, змея Map уже начала обрастать перьями, а из ее лопаток уже пробивались пока еще еле заметные перепончатые крылышки будущего дракона Мармара.
То же происходило и с птицей Гар, уже начавшей покрываться прочной броней змеиной чешуи и жадно высунувшей из широко раскрытого клюва длинный змеиный язык будущей птицы Гаруды. Эта взаимная трансформация делала супругов на удивление похожими и явно обещала наступление времен, когда разное окончательно сольется в одно и станет неотличимо.
Курбан сосредоточился и вытащил из памяти последнее, что ему сказал третий апокалипсический спутник Эрлика‑хана – Пречестный Вепрь: «Пусть сын Дракона станет сыном Птицы и станет жертвой между ними в час слияния…»
И место, и время, и сама жертва были точно указаны, но пока зацепиться было не за что, и Курбан развернул покоробленную карту своей земли. Провел по ней взглядом и даже взмок от озарившей его догадки. Место принесения будущей жертвы он уже знал.
Когда, уже в октябре, Кан Ся вернулся в Айгунь, города не существовало. Русская артиллерия разнесла практически каждый дом и почти стерла с лица земли стоящий за Амуром извечный город‑близнец Благовещенска. И только дом Кан Ся на первый взгляд выглядел как и прежде.
Кан Ся, прихрамывая, прошел к двери, толкнул ее и вошел.
– Чу! – позвал он. – Где ты, Чу?!
Жена не откликалась.
Полный тяжелых предчувствий, Кан Ся обошел все комнаты одну за другой, отметил следы краж и разорения, прошел в спальню и только тут заметил записку – прямо на стене, углем. Кто‑то неведомый в первом же столбце иероглифов написал его имя, а затем и недлинное обращение: «Кан Ся, твоя жена Чу умерла через два дня после Праздника фонарей. Русские наступают. Мы уходим в Цицикар. Твой сосед Пэн Цзу».
Кан Ся прикусил губу и вышел из дома, около часа добирался до кладбища, нашел могилу жены, просидел рядом с ней до самого вечера, а когда стемнело, вернулся домой и соорудил из оставшихся в спальне рваных тряпок факел. Обошел весь дом кругом и, лишь когда дерево занялось и начало трещать, заплакал – последний раз в жизни.

* * *

Семенов прибыл в Благовещенск 27 октября 1900 года. Он не знал, что именно в этот день в далеком Мукдене русская военная и китайская имперская администрации решали грядущую судьбу всей Маньчжурии, а если бы и знал, то остался бы совершенно равнодушен.
Пока он, хоронясь от своих, добрался до родной земли, его трижды чуть не арестовали русские, дважды ему пришлось отстреливаться от хунгузов и один раз его едва не зарубил вынырнувший из леса в поисках пропитания грязный и заросший китайский солдат. Поручик и теперь не был вполне защищен: первый же патруль мог проверить его документы и сделать единственно верный вывод: перед ними дезертир.
Но Семенову это было почти безразлично. Война высосала из него все силы, воспитала стойкий рвотный рефлекс на все восточное, а под конец еще и сделала убийцей. Все так же горбясь и стараясь не попасться на глаза патрулю, Семенов прошел по гулкому дощатому причалу, свернул на широкую, хорошо утоптанную тропу и отправился в единственное место, в котором он мог рассчитывать на еду и лежанку.
Все было узнаваемо: те же бесчисленные тропинки, те же заросли шиповника, те же реквизированные лодки без весел на берегу… Но каким же запущенным было это место: тропинки заросли, лодки полузатоплены… И лишь у самой караулки на Семенова повеяло жизнью.
Семенов ускорил ход. На широкой поляне перед черным бревенчатым зданием собралось кругом человек двадцать казаков, а над всеми возвышался все такой же неколебимый испытаниями и годами жизни Зиновий Феофанович.
– А ну, Ванька, покажи ребятам, как медведь мужика в лесу дерет! – весело крикнул Зиновий.
Семенов протиснулся меж казаков. Сын лодочника Бао, одетый в строго по размеру сшитый казачий мундирчик, косолапо брел вдоль круга, тоненько рыча, растопырив руки в стороны и очень похоже изображая медведя.
Казаки покатились от хохота.
– А теперь покажи, Ванек, как манза на базаре торгуется! – азартно затребовал Зиновий и вдруг увидел Семенова. – Бог мой, Иван Алексеевич?
Сын Бао под громоподобный хохот казаков начал в самом комическом виде изображать китайца, а Зиновий крепко обнял поручика и долго держал, прижав к себе.
– Живой…
Семенов выдавил в ответ что‑то невнятное, позволил повести себя в караулку, на ходу обдумывая, что врать, как вдруг его словно ударили под дых.
– Кан Ся?! Вы?!
– Чего ты встал? – не понял Зиновий Феофанович. – А‑а‑а, китайца увидел! Мы его пару дней назад в Айгуне взяли: дом подпалил, во скотина какая, да?
Семенов непонимающе тряхнул головой. Тощий, седой, изуродованный шрамами через все лицо начальник айгуньского следственного отдела, капитан полиции, а затем еще и агент имперской контрразведки Кан Ся сидел на прикованной к бревну цепи – той самой, на которой еще с полгода назад держали медведя.
– Пошли‑пошли, – силой протащил поручика мимо китайца Зиновий Феофанович, – я тебя водочкой попотчую.
Они вошли в караулку, и Зиновий Феофанович налил водки, но голодный, усталый Семенов и после первой, и после второй оставался трезвым, и только мысли вращались в голове с немыслимой скоростью.
Они так и не выяснили отношения до конца, и Семенов до сих пор не был уверен, что понимает чертова китайца. И когда Зиновий Феофанович, вывалив на поручика все, чем поразил его за последние четыре месяца маленький и уже окрещенный в православную веру Ван, отправился проверять посты, поручик вышел во двор и встал напротив бревна.
– Ну, здорово, Кан Ся, – напряженно выдохнул он. – Видишь, как закончилась твоя карьера… А все угрожал…
– Ты виновен, – поднял голову Кан Ся. Семенов грустно усмехнулся: он действительно был виновен, хотя вовсе не в том, что вменял ему бывший капитан айгуньской полиции.
– Я не делал этого, Кан Ся, и ты это знаешь.
– Нет, Иван Алексеевич, не знаю, – покачал головой Кан Ся. – Все указывает на тебя.
– И ты что – пришел за мной? – пришла Семенову жуткая в своей фантастичности мысль.
– Нет, Иван Алексеевич, я вернулся в свой дом, – громыхнув цепью, откинулся на бревенчатую стену Кан Ся. – Только и всего. Но оказалось, что мне уже не нужен дом. В нем никогда не было детей, а теперь нет и жены. Вокруг моего дома не живут соседи, а по моей земле ходят русские патрули.
Семенов опустил голову. С той самой секунды, как он покинул армию, у него тоже не было дома, да и родная земля теперь вовсе не была по‑прежнему безопасной.
– И что теперь? – скорее самого себя, чем Кан Ся, спросил он.
– А ничего, – тихо произнес китаец, – мертвому не нужен дом; мертвому нужен покой.
Поручик вздрогнул; он вдруг понял, что по канонам офицерской чести должен застрелиться, как отец.
«Но я ведь никогда не хотел быть таким, как он!»
Он вдруг вспомнил, как в первом классе гимназии мечтал стать путешественником, чтобы плавать под парусами к далеким теплым островам и выменивать у черных от загара туземцев золотые самородки на зеркальца и стеклянные бусы!
«Бог мой, какая глупость…» – стыдливо усмехнулся поручик и вдруг замер.
Там, глубоко внутри, явно рождалось что‑то новое, доселе незнакомое. И это новое определенно знало, что мечтать об островах и самородках ничуть не глупее, чем стреляться из‑за того, что у тебя не получается есть и спать после убийства человека.
«Наверное, только такой дикий человек, как этот тунгус Курбан, может убивать, не считаясь со своей совестью, – подумал он. – Или такой фанатичный, как этот китаец Кан Ся… А может, это он и делал?»
– Скажи мне, Кан Ся, только честно, – выдавил поручик. – Все эти жертвы, спущенная кровь… Это не ты делал?..
– Вы, варвары, глупые люди, – громыхнув цепью, улегся на бревне, будто у себя дома, Кан Ся, – полмира захватили, а одного не поймете: что чужой кровью полито, твоим уже не станет.
Семенов вспомнил, сколько китайской крови было пролито в Мергене, Цицикаре, Бодунэ, а потом еще и здесь, на берегах Амура, и содрогнулся.
– Подожди, Кан Ся, – словно тот мог куда‑нибудь уйти, попросил он, – я скоро вернусь.

* * *

Курбан подошел к бревенчатой караулке уже в темноте. Огляделся по сторонам, увидел прикованного к бревну толстенной медвежьей цепью Кан Ся и улыбнулся: китаец не был серьезной помехой.
Собственно, место, в котором будут открыты Врата Преисподней, он вычислил сразу, еще в Мукдене. Изо всех изображенных на карте мест было только одно, где земли Орус‑хана вплотную приближались к землям Цинов, – Амур. Именно здесь он проводил к Эрлику свою любимую бабушку Курб‑Эджен, именно здесь он увидел первого посланника богов – Бухэ‑Нойона – и именно здесь он узнал священную волю Эрлик‑хана. Так что сходилось все!
А когда Курбан, поболтавшись в Айгуне и Благовещенске, услышал, что этот старый дурак Феофаныч с двуглавой птицей Гарудой на кокарде пригрел на груди, а затем еще и покрестил в русскую веру дитя Дракона, стала понятна и вторая часть пророчества. Неизвестным оставалось лишь время…
Шаман и понятия не имел, что прямо сейчас в Мукдене четырнадцатый час подряд русские генералы пункт за пунктом навязывают подавленным поражением китайцам бессрочную оккупацию всей Маньчжурии. У него были свои методы, и, кинув альчики, он достаточно точно узнал, когда наступит указанный спутниками Эрлика «час слияния Дракона с Птицей». И когда указанный час наступил, он пришел.

* * *

Увидев сероглазого скуластого толмача, Кан Ся так сильно взволновался, что даже забыл о цепи и привстал. И когда монгол прошел мимо него в караулку, а через несколько минут как ни в чем не бывало вышел обратно со спящим Ваном на руках, Кан Ся вскочил и кинулся наперехват.
Толстое железное кольцо впилось в ногу, и Кан Ся рухнул на землю.
– Караул! В ружье! – страшно заорал он. – Эй! Вы! Спите, что ли?!
Ответом была полная тишина. Кан Ся вскочил на бревно, ухватился руками за ставни и с усилием подтянулся к окну. Все трое оставшихся в здании казаков так и сидели за столом с картами. Вот только головы их были одинаково откинуты назад, а мундиры залиты кровью.
Кан Ся застонал, спрыгнул и ухватился за толстенное бревно. У него не было ни единого прямого доказательства, но Кан Ся хорошо помнил, что происходит, когда он, Семенов и этот то ли тунгус, то ли монгол собираются в одном месте.
Раскачивая бревно из стороны в сторону, Кан Ся выдернул его из‑под крыльца лишь на пятый или шестой раз. Приподнял, прижал к груди и, шатаясь, побрел вслед – к Амуру.
– Семе‑онов, – через шаг выдыхал он, – где ты‑ы, Семе‑онов?!
Поручик не знал, что скажет Зиновию Феофановичу и как выманит ключ, но был уверен: китайскому капитану здесь, на медвежьей цепи, делать нечего. Привычным быстрым шагом он вышел на обычный маршрут пограничного наряда, выскочил на пригорок, и вдруг ему показалось, что его позвали.
Семенов замер. Месяц пути через дикую Маньчжурию научил его доверять своим чувствам. И через пару секунд зов повторился. Поручик немного помедлил, а когда зов повторился в третий раз, побежал назад, в считаные минуты выскочил к караулке и увидел, что ни Кан Ся, ни даже бревна нет! Он огляделся и, подчиняясь скорее интуиции, чем логике, помчался к реке. Выскочил на берег и понял все и сразу.
В ярком свете луны было видно все: и низко посаженная полузатопленная китайская лодка без весел, и сидящий в ней с испуганным ребенком на руках Курбан, и оседлавший свое бревно, отчаянно гребущий к ним руками Кан Ся.
– Курбан, – заорал Семенов и бросился в черную октябрьскую воду, – не смей, Курбан!
– Семенов! Ко мне! Уйдет! – хрипло отозвался Кан Ся. – Я не успеваю…
– Не упускай его, Кан Ся! – заорал Семенов и почуял, что ледяная вода уже превращает руки и ноги в бесчувственные культи, а сердце дает сбой. – Я иду…

Послесловие

Едва Курбан вытащил из‑за пазухи литой ключ в виде не узнавших друг друга Отца‑неба и Матери‑воды, он в доли секунды постиг судьбу каждого на этой земле. Он увидел осужденного за дезертирство, бредущего по этапу поручика Семенова – в кандалах и арестантской робе. Он увидел безымянную могилу расстрелянного по подозрению в шпионаже Кан Ся. Он увидел даже себя – в странной рубахе с завязанными вокруг тела рукавами, в комнате с мягкими стенами и глазком в двери. Но главное, он увидел, как – едва первая капля жертвенной крови упадет на ключ – откроются Врата Преисподней, и приход Царства Эрлика станет неизбежным.
Курбану виделось, что Эрлик явится в срединный мир в конце августа 1904 года, в самый разгар кровопролитных боев за приморский город со странным названием Порт‑Артур. И придет он именно так, как напророчили четыре апокалипсических зверя, – двуединым: в телах наследника империи двуглавой птицы Гаруды болезненного царевича Алексея и родившегося одновременно с ним энергичного потомка дракона Мармара – Дэн Сяопина. Они и развяжут несколько войн подряд: и за передел великой тангутской реки Амур‑Эхе, и за владычество над всей землей Уч‑Курбустана – от Великого западного моря до Великого восточного.
Сначала они по воле Эрлика устроят громадные, огороженные колючими железными нитями человеческие стойбища для истребления друг друга. Затем спровоцируют первый пуск огненного оружия,
сметающего целые города. И, наконец, на пятьдесят седьмом году своей жизни начнут последний дележ предательски отобранной у истинных Владык Вселенной – тангутов – земли.
И тогда стоящий на спине гигантской рыбы срединный мир дрогнет и – во исполнение абсолютной исторической справедливости – наконец‑то сольется с Преисподней.
Лодка содрогнулась, и Курбан, стряхивая остатки болезненного в своей пронзительной ясности прозрения, мотнул головой и открыл глаза. Справа по ткнувшемуся в лодку бревну, отчаянно удерживая равновесие, полз тощий, изможденный китаец, а слева белело в свете луны искаженное холодом лицо вцепившегося в борт русского.